Галлюцинации, да такие живые и яркие, что хоть сам отдавайся в нежные руки психиатров! Проси смирительной рубашки покрепче да таблеток позабористей, дабы оставила тебя сия хворь ужасная, чтобы стал ты вновь разумным-преразумным, как раньше.
Ничего, осталось менее двух суток, там я сдам мемуары и все вернется на круги своя.
Я свожу Вику на норм-свидание, с кино, кафе, цветами и прогулками, мы поболтаем просто так, а не по делу, и если она не убьет меня в процессе — что возможно — тогда мы встретимся еще раз. А еще я получу много денег, и для начала рвану куда-нибудь в тропики, где белоснежный песок, лазурное море и кокосовое молоко прямо из ореха.
Эх, мечты, надежды, стремления, иллюзии — то углеводородное топливо, на котором работает машина безнадежно-убогого существования человека, воздух, которым дышит всякий, обладающий разумом, делающий вид, что он значим, нужен, интересен, а не пустое место без палочки, случайный ком слипшейся материи, наделенный страшным и бессмысленным даром осознания!
***
На ресепшене меня встретили без малейшего удивления, словно номер для меня был забронирован.
— Двести тридцать пять, второй этаж, — сообщила мне круглосуточная девушка за стойкой, выдав карточку-ключ.
— Сколько с меня? — спросил я.
— Вы собираетесь продлевать? — На безупречно-макияжном лице девушки появилось сомнение. — До воскресенья ваш номер оплачен с питанием, но если хотите остаться дальше, то с вас будет…
— Нет-нет, не собираюсь, — перебил я ее. — Спасибо.
Оплачен? Как так? Может быть, сайт все же заработал и Вика все сделала из машины? Пока я брел от ворот до корпуса, испоследнесильно и отважно боролся с глюками и страхом одиночества?
— Спасибо, — повторил я и двинулся к лифту.
Выбравшись из него, я нос к носу столкнулся с весьма нетрезвой парочкой: мужик едва стоял на ногах, за него цеплялась вообще никакая девица в темно-синем коротком платье с открытыми плечами. Из этой одежки она то и дело пыталась выпасть, то грудью сверху, то обширной задницей снизу; мужик впихивал ее обратно, не стесняясь жамкал обнаженную плоть и шептал: «Потерпи до номера», на что девица отвечала страстным причмокиваньем и алчным зажмуриванием.
Голос мужика показался мне знакомым, и я с преизрядным изумлением обнаружил, что это писатель Авцаков; а ударившая в нос вонь гнилых носков подтвердила, что я не ошибся.
Этот откуда тут взялся?
— Прошу пардону, — сказал Авцаков, в упор меня не узнавая, и когда я посторонился, втащил девицу в лифт; та все же выпала из платья сразу везде, да еще и испустила хриплый вопль. — Подожди, дорогая, это еще лифт… Ты же видишь, что тут нет кровати. Две минуты. Потерпи!
Слюни потекли у него по подбородку, но тут к счастью двери закрылись, отрезая меня от этого душераздирающего зрелища.
— Черт, — сказал я. — Вот везуха.
Наверняка, Авцаков просто явился сюда на выходные, да захватил какую-то соблазненную им дурочку. Но ничего, он обо мне и не вспомнит, и вряд ли напишет про меня в соцсетях, и лучше этот псевдодонжуан, чем завистливый сплетник Злобенко или обиженный Щебутнов.
Номер мой оказался в торце здания, крайним по коридору.
За стенкой кто-то разговаривал и смеялся, судя по воплям, там собралась пьяная толпа, но мне было все равно.
С сегодняшней главой мемуаров я покончил за двадцать минут, и убрал серебристый нетбук под подушку, чтобы не отвлекал. Подумал, не прилечь ли, но тут же меня заколотило, как в лихорадке, перед глазами закрутились огненные колеса, далекий гул коснулся слуха: «Навуходоносор» звал, он желал быть законченным, он жаждал воплощения.
Ноутбук раскрылся передо мной, словно портал в другой мир, и я шагнул туда.
Тогда откроются глаза слепых и уши глухих отверзнутся. Тогда хромой вскочит, как олень, и язык немого будет петь; ибо пробьются воды в пустыне, а в степи — потоки. Превратится призрак вод в озеро, и жаждущая земля — в источник вод, в обиталище птиц райских, в царство зелени и цветов.
Пророк Исайя, написавший это, знал толк в сочинительстве.
Обычно, когда пишешь, видишь перед собой слова, черные буквы на белом фоне. Смотришь, как развивается сюжет, как сотканные из предложений события перетекают друг в друга, сцепляются зубчиками, образуют сложный механизм, который запускается с поворотом ключа в первой строчке, достигает максимальной мощности в кульминации и выжигает весь «бензин» в концовке.
Но, работая над «Навуходоносором», я видел образы, витал в царстве грез. Сшитые из теней и огня фигуры двигались передо мной, и я только фиксировал их передвижения.
Великий тиран, проданный и преданный собственной свитой, пораженный позором, уничтоженный ужасом, шел к гибели. Вместе с ним катилось к краху и государство, и те, кто притащил его к этому краху, с ужасом понимали, что они тоже на краю бездны, и вот-вот рухнут туда, и что персам-завоевателям они более не нужны, что Кир возьмет Вавилон и прикажет казнить всех, чью помощь он использовал эти годы, кому платил и слал подарки, и кто за эти подарки лгал и выкручивался, надеялся уцелеть и даже возвыситься.
