Я сам, своими ногами вчера вечером приперся туда, где позавчера собралась на шабаш вся литературная конница, вся либеральная рать, все, кто меня теперь ненавидит и презирает, желает мне мучительной смерти. Явился на конференцию «Литература свободы».
Роман Достоевского «Идиот», том два.
Когда-то «Литература свободы» была конференцией для всех.
На одну из первых пригласили даже известного фантаста-понтаста Чудова, который на своем семинаре три часа, самодовольно встрясая патлами и глядя поверх длинного носа, рассказывал, какие все вокруг ничтожества, как плохо пишут, но зато сколь велик и замечателен он сам. После этого фантастов звать перестали, как людей невероятно много пьющих и ненадежных в идеологическом смысле.
Наши, боллитровские, тоже любят порассуждать о собственной невероятной крутизне, так что зачем им конкуренты из другого огорода.
Потом некоторое время катался сюда Фрол Посконный, тогда считавшийся своим, несмотря на некоторые закидоны. Он еще не был депутатом и не променял Пегаса на лимузин, а рахитичное кресло прозаика на обитый плюшем и украшенный позолотой «трон» в здании нашего взбесившегося принтера.
Ну а когда стало ясно, что говорим «Посконный» — подразумеваем «режим», то и ему дорогу сюда заказали.
Да, в «Лесную сказку» я приезжал именно на «Литературу свободы», и год назад, и два, и четыре. Я отлично знал пансионат, и дорогу к озеру, и спрятанный на берегу пятачок с беседками и мангалами, и все бары, а их только в главном корпусе насчитывалось два, и еще один — во втором.
Лишь общим помрачением рассудка можно объяснить, что я не вспомнил, при каких обстоятельствах тут побывал.
— Ты это, того-сего, туда-сюда, — пробормотал Шамсутдинов, намекая, видимо, что мне не стоит светить мордой рядом с ним и Машей.
И я был с ним в некотором смысле совершенно согласен.
Из-за стола я стартовал точно гепард, увидевший за кустами вкусную, жирную антилопу. Прикрыл лицо ладонью, надеясь, что так меня кто-нибудь да не опознает, оставил позади клубившуюся вокруг кофейных аппаратов толпу, и мимо лифта рванул к лестнице.
Нет, лифтом пользоваться нельзя, там высоки шансы наткнуться на кого-нибудь…
По коридору я пронесся вихрем, и с облегчением вздохнул, когда дверь номера закрылась за мной.
Что делать? Бежать отсюда, побыстрее собрав шмотки, выбраться из пансионата! Тогда Вика не найдет меня! У меня нет ее номера, электронной почты, любых координат! Откуда она будет знать? Как я сдам этот проклятый текст, из-за которого вся моя жизнь разлетелась вдребезги… или просто стала совершенно иной… как отличить одно от другого?
Я застыл посреди номера, и сомнения грызли меня, точно стая голодных собак.
Но остаться до завтра? Слух о том, что я тут, неминуемо расползется! Уже ползет! Меня не оставят в покое! Тельцов подослал своих клевретов, чтобы похитить мемуары, Шапоклякович попыталась уничтожить файл вместе с носителем, Пальтишкина отдаст за текст что угодно, начиная с убеждений.
Я бросился собирать вещи, и первым делом схватился за флешку.
Думал сунуть ее, как обычно, в карман рюкзака, но решил, что надо перестраховаться, и запихал в туфлю, под пятку. Клацнул негромко закрытый ноутбук, и я ринулся в ванную, чтобы смести с полочки все, что я успел туда выгрузить.
И в этот момент распахнулась дверь в коридор.
— Вот он, ваш друг, вну… — начала горничная с запасной карточкой в руке, но ее мгновенно отпихнули в сторону.
Первым колыхался Тельцов с выпученными глазами и усами, воинственный, словно кот перед дракой. За ним следовал Шамсутдинов, сердито лупавший глазами, в центре группы захвата двигалась царственная Шапоклякович, а замыкала боевые порядки оскаленная Гулина, похожая на злую ведьму из детского мультика; ну и вокруг нее вился на полусогнутых Злобенко, едва не подвывавший от восторга — как же, большие дяди и тети взяли его с собой, ему доверяют, он крутой!
— Вот он! — провозгласил Тельцов, уткнув в меня обвиняющий перст.
— Кто? — спросил я.
Дурацкие вопросы в такой ситуации бесят сильнее всего.
— Предааатель! Мы ненавидим тебя! — тонко взвыла Гулина, и вскинула руки с растопыренными пальцами, на которых красовались крючковатые критические когти.
Еще минуту назад я трясся от страха, боялся, что меня застукают и поймают, а теперь мне стало по барабану. Худшее случилось, бояться поздно, и хотя удовольствия в этой ситуации мне не получить, но можно хотя бы поиздеваться над этими уродами, чтобы и им жизнь стала не малиной, не клубникой, а вовсе даже кислым недозрелым крыжовником.
Погиб я! Ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами!
— Дэн, выйди, — ледяным голосом велела Шапоклякович. — Посторожи снаружи.
— Но я… я могу… — зачморенно заблеял Злобенко. — Алина Леонидовна, ведь я…
— Выйди! — повторила она.
Дэн повесил бородатую голову и вышел, словно изгнанный с урока первоклассник.
— Чем обязан? — спросил я, решив, что буду до последнего играть дурака.
