Со времени вступления в силу новых инструкций император более не встречался с кем-либо из иностранцев, за исключением адмирала и г-на Балькума. Д-р О’Мира был единственным человеком в Лонгвуде, который мог информировать императора о том, что происходит на острове, и мог сообщать о только что полученных новостях из Европы. Важность общения с ним значительно возросла для императора, и доступ доктора в императорские апартаменты таким образом был сильно облегчен. Доктор очень сожалел, как он об этом сказал мне, о решении императора не принимать иностранцев, имевших на это разрешение губернатора. Тем самым император лишил себя возможности как-то отвлечься и к тому же дать знать в Европе, через посредничество тех лиц, кто мог бы посетить его, о плохом состоянии здания, в котором он размещен, в то время как губернатор проживал в роскошном особняке. Подобное сравнение было настоящим скандалом для иностранцев, и оно стало причиной того, что британское правительство устроило настоящую шумиху в газетах по поводу деревянного дворца, отправленного на борту корабля из Лондона на остров Святой Елены[274].
Губернатор был хорошо осведомлен о действиях д-ра О’Мира, считая, что они идут вразрез с мерами по изоляции императора. Сэр Хадсон Лоу не верил бюллетеням доктора о состоянии здоровья императора; он упрекал доктора за то, что тот выражает слишком большую готовность выполнять мелкие поручения французов в городе. Доктор еще раньше говорил мне, что он чувствовал себя так, словно находится между молотом и наковальней; с одной стороны, доверие, которое он вызывал у императора, а с другой стороны, желание губернатора, выраженное им в личной беседе, пойти на сближение с Лонгвудом, превратило доктора в некоего посыльного между «Колониальным домом» и Лонгвудом. В зависимости от важности проблем, возникавших между губернатором и Лонгвудом, их обсуждение принимало более или менее острый характер и в конце концов привело к высылке доктора из Лонгвуда.
Генерал Гурго, чаще остальных совершавший прогулки верхом на коне, обычно встречал жителей острова или офицеров из местного гарнизона. Его всегда с большим интересом расспрашивали об императоре. Среди уполномоченных представителей держав генерал Гурго чаще других встречал графа Бальмэна, представлявшего Россию. Хотя он ухаживал за молодой дочерью Лоу, рожденной от первого брака, он не скрывал от генерала Гурго, что содержание императора под арестом на острове Святой Елены не соответствовало тому, что имели в виду союзнические державы: они действительно предоставили Англии право осуществлять условия договора от 2 августа 1815 года, но это считалось бесчеловечным, когда императора приковали к этой скале, заставив пребывать в местности, слишком маленькой для того, чтобы заниматься физическими упражнениями, необходимыми для его здоровья. Граф Бальмэн и его коллеги были озабочены тем, о чем они узнали, и маркиз Моншеню выразил протест против подобного положения дел; вследствие этого появилась надежда, что будут восстановлены прежние границы передвижения французов по острову. Когда эти слова были переданы императору, то он воспринял их с удовлетворением, для него было важно, что на острове есть люди, занимающие видное положение, которые осуждают губернатора за его методы исполнения полученных им инструкций.
Граф де Монтолон также возвращался с новостями со своих прогулок. Так как он совершал меньше конных прогулок, то был чаще с императором, с которым все больше сближался. В дополнение к его рабочим часам он отвечал за переписку с губернатором, которую сэр Хадсон Лоу сделал весьма напряженной. Поэтому она для графа де Монтолона стала настоящим занятием и источником продолжительных бесед между ним и императором. Что же касается гофмаршала, о котором император говорил: «Мы должны любить наших друзей даже со всеми их недостатками», — то он был другом по зову сердца; несмотря на нерешительность графа Бертрана в некоторых случаях, чувство дружбы у императора было к нему неизменным. Император знал, что он был человеком, способным дать хороший совет, и он знал, что может положиться на него; он был преданным императору, неспособным свернуть с пути, продиктованного долгом и честью. Граф Бертран был богатым человеком, имевшим большую семью, о которой он неустанно заботился. Он не был так близок к императору, как его два товарища, но дня не проходило, чтобы он не навестил императора, проводя с ним по нескольку часов, всегда готовый быть в его распоряжении.
Отъезд графа де Лас-Каза привел к тому, что граф де Монтолон и генерал Гурго сблизились друг с другом. Их небольшие разногласия прекратились, по крайней мере внешне, благодаря их общему желанию предоставить императору возможность отвлечься от печальных дум. Время проходило в дружеских беседах, работе, а также конных прогулках императора вместе с гофмаршалом и генералом Гурго или поездках с дамами в карете.
