«Нет, я предпочитаю отдать людям этого старика, который не в состоянии оседлать коня, и обезглавить тех, кто более подходят для смертной казни, поскольку полны дерзости». Как только восстание было подавлено, ко мне большой группой пришли шейхи и попросили простить преступников. Я приказал привести шейха Саада и передал его им. Так как, судя по всему, они ожидали, что к ним приведут и других мятежников, то я сказал им, что небеса приказали, чтобы их казнили. Они упали передо мной на колени и сказали мне: «Они заслужили это, они были действительно виноваты». Мое милосердие по отношению к старому шейху в их глазах означало, что я уважал кровь пророка. Мой поступок сократил число моих врагов в их среде. Если бы Клебер действовал подобным образом, — продолжал император, — его бы не убили. Узнав, что тот же самый шейх не хотел выплачивать вознаграждения, он, вместо того чтобы видеть в нем символ верующих и схватить его советников, приказал бросить старого шейха в тюрьму и подверг его там грубому обращению. Народ и местные заправилы были разъярены всем этим, и против Клебера была объявлена священная война. Муллы были информированы о планах убийцы, благодаря его запискам, которые он обычно оставлял каждый день в мечети; убийца даже спросил, может ли священная война против неверного радовать Бога. Получив от муллы положительный ответ, убийца вновь вернулся к разработке плана преступления, от осуществления которого он был почти готов отказаться из-за трудности всего мероприятия. Когда убийца подошел к Клеберу, он вручил ему петицию и, воспользовавшись моментом, когда Клебер стал читать петицию, ударил его кинжалом. Убийца побежал прочь и был найден недалеко от места убийства погруженным в молитву и с лицом, обращенным к востоку. Эта смерть означала для нас потерю Египта, который бы ум Клебера наверняка сохранил для нас».
Мы приближались к концу 1817 года. В новостях преобладало состояние некоторого статус-кво, когда корабль, прибывший из Европы, привез с собой газеты и письма, которые были пересланы в Лонгвуд. Император с горечью узнал о том, что в Вене арестован Сантини, которого затем отправили в тюрьму в один из немецких городов. Плохое настроение императора возросло из-за отчетов, переданных д-ром О’Мира губернатору, о которых доктор не сообщал императору; в них он был назван «генералом Бонапартом». Император потребовал у доктора слова чести, что тот более не будет передавать губернатору бюллетени о состоянии его здоровья без разрешения на то императора. В противном случае император более не будет принимать у себя д-ра О’Мира. Все эти неприятности случились в то время, когда император был болен. Он жаловался на боли в боку и на то, что его ноги стали опухать. «Я бы прожил до 80 лет, — заявил он доктору, — если бы скверное обращение, которое я терплю здесь, и отвратительный климат в том месте, куда меня отправили, не убили меня раньше времени». Проблема с бюллетенями могла стать поводом для возобновления противостояния между Лонгвудом и «Колониальным домом». Однако сэр Хадсон Лоу сообщил гофмаршалу, что он отменяет запрещение посещать дом в долине и разговаривать с людьми, которых император и его офицеры могут встретить на своем пути. Император все еще надеялся на то, что положение вещей будет возвращено к тому состоянию, которое было при адмирале Кокбэрне, и распорядился ответить губернатору, что эти его последние меры не изменят его решимости не совершать конных прогулок до тех пор, пока все не вернется к тому состоянию, которое было до приезда губернатора.
Граф де Лас-Каз, совершивший обратное плавание с мыса Доброй Надежды, находился в гавани Джеймстауна и написал графу Бертрану о своем возвращении в Европу. Он сообщил ему, что выгрузил два небольших бочонка с вином от Констанца для императора, один — с красным, а другой — с белым. Он передал поклон императору и привет своим товарищам по ссылке. Император назвал вино Констанца вином де Лас-Каза.
Графиня Бертран в свое время заявила императору, показывая ему своего новорожденного сына: «Это — француз, который появился в Лонгвуде, не спросив разрешения у губернатора». Графиня де Монтолон, которая только что родила дочь, могла бы сказать те же самые слова, когда она показывала ребенка императору; это был ее второй ребенок со времени прибытия на остров Святой Елены. Император стал крестным отцом девочки, так же как и первого ребенка графини де Монтолон. Последствия этой беременности не были столь благополучными, как после первых родов, но они не предвещали того, что через год возвращение в Европу станет единственной возможностью восстановить здоровье графини де Монтолон.
