Ко всем этим неурядицам добавился отъезд генерала Гурго, чья болезнь подорвала состояние его здоровья. Император неоднократно жаловался на раздражительный характер генерала и, натерпевшись неприятностей с его стороны, он вконец рассердился. Император посоветовал генералу обратиться с просьбой о своем возвращении в Европу, поскольку император не хотел, чтобы тот продолжал бороться с разрушительным климатом острова Святой Елены. Губернатор поспешил удовлетворить просьбу генерала. 13 января генерал Гурго покинул Лонгвуд и отправился в «Колониальный дом» в сопровождении офицера инженерных войск г-на Джэксона[286]. Генерала поместили в коттедже «Бейль» с этим же офицером, который не покидал его вплоть до посадки на борт корабля. Генерал Гурго ждал целый месяц корабль Восточно-Индийской компании, чтобы на нем отправиться прямо в Европу, минуя по пути мыс Доброй Надежды. Физические и моральные страдания генерала, должно быть, были ужасными в течение этого долгого месяца. Император не забыл преданность генерала и блестящие личные качества своего бывшего адъютанта. Императору хотелось, чтобы генералы Гурго и Монтолон жили как братья. Поскольку императору это не удалось, то он был вынужден для сохранения своего нарушенного спокойствия отправить с острова человека, который препятствовал исполнению его желаний. Неспособность генералов ужиться друг с другом не была основана на мотивах личной амбициозности, но была результатом ревнивого отношения к императору. Генерал совершенно несправедливо считал, что император относится к нему хуже, чем к генералу Монтолону.
Участок работы генерала Гурго должен был перейти теперь к генералу Монтолону; гофмаршал, проживавший достаточно далеко от главного дома, естественно, стал бы вызываться к императору гораздо реже. Однако император, не желая, чтобы работа, отвлекающая от тягостной скуки, стала утомительной для его офицеров, принял решение чаще использовать мои возможности, предлагая мне читать ему в течение дня, пока он принимал ванну или уже после нее, а также писать под его диктовку. Очень часто для того, чтобы не беспокоить графа де Монтолона ночью, император отдавал распоряжение Новерразу или Сен-Дени вызывать к нему меня. Сен-Дени была вменена по-прежнему обязанность корректировать продиктованный материал, задача, с которой он хорошо справлялся, поскольку обладал прекрасным почерком. Более того, если император хотел отправить свою рукопись в Европу, то ее, переписанную чужим почерком, было легче переправить, избежав досмотра со стороны губернатора и его агентов.
Через две недели после печального события, связанного с отъездом генерала Гурго, последовала кончина человека, ставшая столь же болезненной, сколь и прискорбной для каждого из нас. Умер Киприани, сраженный в течение каких-то двух дней; он скончался от ужасных кишечных болей, которые наступили совершенно внезапно. Император искренне переживал эту утрату. Он сказал мне, что сопровождал бы его гроб до самой могилы, если бы она находилась на территории Лонгвуда. Большое число знатных людей острова и офицеров гарнизона присоединились ко всей французской колонии в шествии за гробом на кладбище у «Колониального дома». В этот грустный день я один остался вместе с императором. Генерал Гурго, который еще не покинул остров, попросил разрешения присоединиться к кортежу, но ему в этом было отказано.
