Принцесса Боргезе узнала о том, что вино, подаренное императору, было плохим и отрицательно сказалось на его здоровье; она поспешила отправить много ящиков с вином, используя посредничество леди Холланд, чтобы они могли попасть на остров Святой Елены. Она возобновила свою просьбу, с которой уже обращалась ранее, о том, чтобы приехать на остров Святой Елены и облегчить тяготы неволи императора. Он был тронут постоянной преданностью своей сестры, но вновь отказался принять ее, несмотря на большую любовь, которую испытывал к принцессе. Леди Холланд к этой посылке с вином добавила несколько ящиков с деликатесами, обратившись с настоятельной просьбой к императору, чтобы он принял ее подарок.
Однажды, когда д-р О’Мира навещал императора, он сообщил ему о тех трудностях, которые создает губернатор для доктора в связи с его бюллетенями о здоровье императора. Губернатор со всей твердостью отказался принимать бюллетени с каким-либо титулом, кроме «генерала Бонапарта». «Я не хочу этого, — ответил император, — потому что эти бюллетени направляются уполномоченным представителям союзников, и я не хочу, чтобы люди подумали, что я согласен с этим условием. Если я должен потерять вас, то я потеряю вас, но меня никогда не заставят принять доктора, которого бы я не выбрал сам. Они настаивают на своем желании прислать мне Бакстера, но я не хочу его».
В то время, когда император продолжал говорить, он неожиданно увидел, что доктор падает в обморок. К счастью, он упал в кресло, находившееся позади него. Император громким голосом позвал людей: я в тот момент писал в соседней комнате и поспешил в комнату императора, где он был занят тем, что развязывал докторский галстук, который, видимо, затруднял его дыхание. Я схватил флакон с одеколоном и вылил его на носовой платок, который император приложил к вискам доктора, а я тем временем приставил к носу доктора флакон с нюхательной солью. Придя в сознание, доктор сказал императору, что утром у него было кровотечение из носа, что и вызвало потерю сознания. «Я боялся, — сказал император, — что это удар: ваше лицо приняло вид умершего человека; я подумал, что ваша душа покинула вас». Когда доктор уходил, император дал мне знак, чтобы я сопроводил его.
Проходили месяцы, но положение императора оставалось неизменным; 1818 год был заполнен событиями, причем каждое последующее было более грустным, чем предыдущее. Нельзя было не заметить, что состояние здоровья императора явно ухудшалось и только необычайная моральная сила позволяла ему переносить трудности его неволи. Отказ д-ра О’Мира подчиняться приказам сэра Хадсона Лоу относительно бюллетеней привел к тому, что доктору было запрещено покидать территорию Лонгвуда; в «Колониальном доме» утверждали, что его визиты в город и на борт кораблей эскадры не имели иных целей, кроме как осуществлять тайные мероприятия по передаче в Англию гнусную ложь, направленную против губернатора. Сэр Хадсон Лоу хотел заставить доктора предоставлять ему полный отчет о его беседах с генералом Бонапартом. И когда доктор сообщал ему все то, что обитатели Лонгвуда думают о нем, губернатора обычно охватывала неуемная ярость. Сам же д-р О’Мира настаивал на том, чтобы император встретился с д-ром Бакстером, который, как утверждал д-р О’Мира, был человеком большого таланта и безупречного характера. «Я верю всему тому хорошему, что вы говорите о нем, — отвечал император, — но г-н Лоу желает навязать его мне, и по этой единственной причине я никогда не соглашусь на то, чтобы д-р Бакстер находился рядом со мной. Я мог бы принять доктора от адмирала Кокбэрна, который не вызывал у меня подозрения, но я слишком плохо отношусь к г-ну Лоу, чтобы принять у себя кого-либо от него».
Именно в самый разгар всех этих неприятностей до Лонгвуда дошли новости о кончине принцессы Шарлотты. Император был очень опечален этим событием. Поскольку принцесса критиковала условия содержания императора на острове Святой Елены, то можно было надеяться, что, как только она вступит на престол, она изменит или улучшит положение императора[285]. Уполномоченные представители России и Австрии, которых временами встречали эти господа, передавали от своих императорских дворов самые любезные слова, но в них и намека не было на то, чтобы представители этих дворов получили указание бросить вызов губернаторской неприязни по отношению к императору и добиться быть принятыми в Лонгвуде, чего они сами, видимо, очень желали. Поэтому император полностью оставался во власти британского правительства, а уполномоченные представители союзников беспомощно наблюдали за чудовищными ограничениями, продиктованными лордом Батхерстом.
