Губернатор ответил следующим образом на это письмо, которое не было подписано:
Д-ру Стокоу было разрешено приезжать в Лонгвуд 20 и 21 января, но 22 января он не появился. В течение этих двух дней губернатор требовал у доктора отчеты о состоянии здоровья императора. Каждый раз доктор подвергался допросу о том, что было сказано и что делалось в его присутствии в спальной комнате пациента. Губернатор заявил доктору, что он не верит этой мнимой болезни, что доктор только пытается одурачить его и что все это не что иное, как игра, чтобы поддержать заключение д-ра О’Мира относительно болезни генерала Бонапарта. Адмирал Плэмпин объявил, что он нуждается в услугах доктора на борту корабля. Через несколько месяцев д-р Стокоу был отправлен в Лондон, чтобы предстать перед коллегией адмиралтейства. Мне рассказали, что его обвинили в том, что он был подкуплен деньгами Наполеона, и в результате он был смещен с должности.
Кровопускание оказало целительное действие: головные боли прекратились, челтелхэм — хотя император принимал его очень неохотно — принес ему большое облегчение. Он вновь стал принимать ртутные пилюли, от которых отказался после отъезда д-ра О’Мира, массаж восстановил кровообращение в ногах, и мало-помалу его крепкий организм преодолел болезнь и позволил возобновить работу.
Едва императору стало лучше и он начал восстанавливать свои силы, как внезапно тяжело заболел я сам. Я был занят тем, что по просьбе дам набрасывал рисунки для их вышивания, когда неожиданно меня пронзила ужасная боль в кишечнике, заставившая слечь в постель. Приступ был настолько же сильным, насколько и внезапным; я вызвал д-ра Верлинга, который обнаружил у меня повышенный пульс, но лихорадочного состояния не было. Врач отложил применение кровопускания до следующего дня, если поднимется температура, и дал несколько успокоительных средств. Я оставался в постели три недели.
Узнавший от Сен-Дени о том, что я нахожусь в постели, император — хотя он сам был болен — проявил чрезвычайную доброту ко мне, поднявшись в мою спальную комнату вместе с гофмаршалом. Моя комната была расположена под самой крышей, как раз над императорской комнатой, от жгучих лучей тропического солнца ее отделяли только обрешетка крыши и шифер. Жара в комнате была чрезмерной, несмотря на то, что двери и окна оставались распахнутыми настежь. «Он здесь не может находиться, — заявил император гофмаршалу, — вы должны распорядиться, чтобы его кровать поставили в моей библиотеке». Я просил императора не делать этого, представив себе то нарушение порядка, привычного для императора, которое произойдет в случае моего переселения в библиотеку. На следующий день меня все же водворили в библиотеку, в которой я оставался в течение всей моей болезни. Когда император проходил из спальной в гостиную, он всегда останавливался у дверей библиотеки, чтобы спросить о моем самочувствии.
Д-р Верлинг сожалел, что в те минуты, когда он навещал меня, император никогда не показывался в библиотеке, он также сожалел, что император отказался от его врачебных услуг. Он знал, что причина этого заключалась не в антипатии императора лично к нему, а в том, что губернатор хотел навязать императору своего врача. Д-р Верлинг не знал, что когда император собирался пройти в гостиную, то дверь в столовую комнату — которая находилась между спальной императора и библиотекой — запиралась на ключ, чтобы д-р Верлинг не оказался на пути императора.
Лечебные средства, которые он давал мне, оказались ртутными пилюлями; они вскоре ослабили мои зубы и стали причиной волдырей во рту. Вот тогда д-р Верлинг и сказал, что теперь моя болезнь находится под контролем. Когда я стал выздоравливать, врач распорядился, чтобы я начал принимать ванну. Император узнал об этом и, так как в Лонгвуде не было других ванн, кроме его собственной, предложил мне пользоваться ею. Я поблагодарил императора, сказав, что д-р Верлинг намерен прислать мне деревянную ванну из городской больницы. Я упоминаю обо всех этих деталях только потому, что они свидетельствуют о доброте императора.
