Когда я возобновил свои обязанности по обслуживанию императора, то выглядел совсем как библейский Лазарь. «На тебя сильно подействовала твоя болезнь, — заметил император, — эти британские доктора привыкли лечить лошадей куриным бульоном; ты бы выздоровел без помощи того, что они называют рискованными лекарствами». Я также узнал, что в течение моей болезни он чувствовал, что ему не хватает некоторых развлечений, к которым он привык благодаря мне. «Сен-Дени и Новерраз также проявляли заботу обо мне, можно сказать, даже рвение, — заявил император, — но они не знают моих привычек так, как знает их Маршан».
Течение болезни, которая меня сразила, напоминало ту болезнь, которая привела к смерти Киприани. В самом ее начале все были очень встревожены; о моем здоровье очень беспокоились графини Монтолон и Бертран, которые были столь добры, что часто интересовались моим самочувствием. Мои силы постепенно восстанавливались. До этого времени я всегда спал, растянувшись вдоль двери его спальной комнаты, но снаружи — в комнате, примыкавшей к его спальной. Начиная с этого времени император не разрешал мне спать на полу на прежнем месте, опасаясь, что я могу снова заболеть. Если случалось, что он нуждался во мне, то он посылал за мной одного из своих слуг. В течение дня он занимал мое время точно так же, как и раньше, когда рядом с ним не было одного из этих господ, предлагая мне писать под диктовку или читать вслух какую-нибудь книгу.
На острове Святой Елены император не приобрел ту чрезмерную полноту, которую многие люди не без удовольствия приписывают ему. Его телосложение оставалось точно таким, как и в период «Ста Дней»; переносимые им страдания часто вызывали у него тени под глазами, но его взгляд был тем же пронзительным, что и раньше. Цвет его лица стал весьма бледным, а кожный покров тела лишился волос. Он говорил, что чувствует, словно ему в бок вонзают лезвие бритвы. Несмотря на все неприятности, которыми, казалось, губернатор хотел отравить жизнь императора, тем не менее император никогда не падал духом: наоборот, он выглядел более закаленным от всех ежедневных изнуряющих придирок со стороны губернатора. Сила его организма, его поглощенность работой и ставшие обычными прогулки, казалось, преодолели болезнь. Император был обеспокоен состоянием здоровья графини де Монтолон: она страдала от серьезного заболевания печени. Если она не сопровождала его на прогулках в карете, то он всегда навещал ее. Точно так же он поступал в отношении графини Бертран, если она заболевала. Никогда эти дамы не смогли бы сказать, что император не проявлял к ним сочувствия.
Император был занят тем, что комментировал кампании маршала Тюренна, Фридриха Великого, Ганнибала и герцога Мальборо, диктуя свои мысли графу де Монтолону. Мне он диктовал свои комментарии о кампаниях Цезаря и некоторые заметки о Ронья[295], аббате де Прадте[296] и о Жомини. Он занимался вопросами военно-полевой фортификации с гофмаршалом, свои заметки об этих проблемах он частично диктовал мне, при этом давая указания, чтобы я делал соответствующие рисунки. В одной из партий книг, присланных ему леди Холланд[297], оказались два небольших тома под заголовком «Воспоминания госпожи Дюран»[298]. Мне приходилось знать эту даму, когда она была в числе свиты императрицы Марии Луизы; она носила титул первой фрейлины: всего у императрицы в то время было шесть фрейлин. Мной овладело любопытство, и, пока император с жадностью просматривал книги, которые я разложил на столе около кушетки, где сидел император, я перелистал обе эти книги. В тот же вечер, когда император ложился спать, я вкратце изложил содержание этих книг, сообщив ему, что эта дама утверждает, что император никогда не являлся к Марии Луизе, не спросив ее, сшито ли ее белье из самого лучшего льняного полотна, потому что льняное полотно напоминало ему всегда носившую такое белье женщину, которую император горячо любил. «Что за чепуха! — воскликнул император, — мне нравилось красивое льняное полотно, потому что я хотел покровительствовать городу Сен-Кантен». На следующий день, когда я подобрал эту книгу, вместе с другими, разбросанными в беспорядке по ковру, я обнаружил написанные карандашом рукой императора, особенно на полях страниц первого тома, комментарии «фальшивка! абсурд! чепуха!» Я должен сказать, что, за исключением некоторых мест, заслуживших неодобрение императора, в целом книга написана с добрыми намерениями, и ее недостатки явились скорее результатом неосведомленности, а не недоброжелательности.
