Когда в моей денежной шкатулке набиралась значительная сумма, то я менял ее на золото, на испанские золотые монеты или на индийские рупии. Обычно я ставил об этом в известность императора и клал золото в так называемую шкатулку для резервных денег, от которой у меня имелся ключ. В этой шкатулке, хранившейся под императорским столом, было 300 000 франков, когда скончался император. Моих денег там было 25 590 франков.
Однажды император рассказывал, что после потери флота в Александрии он должен был найти путь для умиротворения шейхов и произвести впечатление на фанатически настроенную часть местного населения. «Мне сообщили о присвоении денег, совершенном казначеями великой мечети Джемиль Эль-Азар[317]. Однажды я отправился туда, — продолжал свой рассказ император, — в сопровождении шейхов; я не стал скрывать своего удивления по поводу того, что так плохо содержится храм пророка. Я вызвал казначеев мечети и попросил их принести финансовые книги. Изучив их, я легко обнаружил финансовые нарушения. Казначеи мечети оказались неспособными что-либо сказать в свою защиту. Я прогнал наиболее крупных мошенников, посчитав, что они недостойны служить в такой мечети, и потребовал от тех, кто остался работать, чтобы они в будущем поддерживали мечеть в лучшем состоянии. Шейхи, присутствовавшие при этой сцене, пали ниц передо мною, выражая восхищение моим поступком и восклицая: «Шала! Шала!»[318]
Такую же проверку я устроил в отношении коптских христиан, в чьи руки уже попала часть финансового администрирования; после прибытия французов в Египет копты позволили себе заняться воровством, полагая, что они в достаточной мере защищены присутствием нашего оружия. Я узнал, что на них поступает много жалоб, и у меня были неопровержимые доказательства их воровства. Некоторых из них я отправил в тюрьму, а других выгнал, оставив только небольшое число тех, чья финансовая отчетность показала, что они были честными людьми. Эта моя строгость в решении административных проблем произвела хорошее впечатление, она заставила несколько остыть фанатиков и вызвала ко мне доверие шейхов, даже шейха Саада, который относился к нам враждебно».
Император рассказал, как однажды, когда он готовился отправиться в Египет, императрица Жозефина попросила его взять с собой карлика, находившегося у нее в услужении, которому, как она заявила, император мог вполне доверять. «Я так и сделал, и этот карлик казался мне достойным ее слов до тех пор, пока я не покинул Египет, чтобы отправиться в Сирию. Я оставил карлика со всеми моими вещами, и вскоре после этого распространились слухи о том, что мы потерпели поражение и убиты. Этот плут, уверенный, что я не вернусь, задумал продать мой винный погреб с большим выбором отличных вин. Он был очень разочарован, когда вновь увидел меня, и еще больше расстроился, когда в его присутствии мой дворецкий сообщил мне, что у меня осталось только несколько бутылок вина. Я спросил карлика, что он сделал с моими винами, и он признался, что, считая меня убитым, продал вино, чтобы заработать деньги. Я настолько рассердился, что хотел повесить его, но ограничился только тем, что вышвырнул его вон».
«Сир, — добавил гофмаршал, который был свидетелем той сцены, — я хорошо помню тот случай. Мы пили прекрасное вино, выставленное из погреба генерала, командующего армией в Каире, в доме одного высокопоставленного офицера. Этот генерал не стал хвастаться тем, каким образом ему досталось это вино».
В декабре перепланировка садов и посадка новых деревьев закончились. Для того чтобы обеспечить тень около дома, мы, не задумываясь, даже рискуя, что деревья погибнут, перенесли несколько старых деревьев к дому вместе с большим количеством земли на их корнях. Эта операция потребовала усилий двадцати человек. Мы уже успешно проделывали это с лимонными деревьями, которые создали императору такое хорошее убежище в маленьком саду; на этот раз мы решили пересадить дубы, которые на этой широте — или по крайней мере в Лонгвуде — не вырастали высокими, но были с длинными развесистыми ветвями, как у яблонь во Франции. Мы пересадили несколько дубов, которые хорошо принялись на новом месте, а один из дубов был назван «императорским дубом»; он был посажен у тропинки около дома. Если император не завтракал внутри дома, то он просил, чтобы ему подали завтрак под его дубом, который своими развесистыми ветвями обеспечивал тень. Были также пересажены и персиковые деревья. И они росли очень хорошо. Через двадцать лет, когда меня призвали вернуть останки императора с острова Святой Елены, я не обнаружил и следа садов: исчезло буквально все. Стоял только дуб, но он не вырос; на прежнем месте с частью насыпи, поросшей травой, все еще был большой каменный водоем, но теперь уже полностью разрушенный.
