«Нет, этого я не хочу, — заявил он, — но грех не будет уж очень большим». В тот же вечер я упомянул императору о просьбе отца Буонавита. Император от всего сердца смеялся над уловкой доброго отца и распорядился, чтобы ему сделали стихари из красивого материала.
Когда император в первый раз вошел в часовню, он выразил свое удовлетворение тем сюрпризом, который мы приготовили для него. Граф де Монтолон сообщил мне, что император был тронут, когда ему сказали, что все в часовне сделано без посторонней помощи. У императора была религиозная душа, умирая, он сделал заявление о своей вере: «Я умираю, принадлежа к римско-католической и апостольской церкви со дня моего рождения более пятидесяти лет тому назад». Это заявление свидетельствует о его чувствах в этом вопросе.
Как бы то ни было, но я не могу сказать, что эти чувства были лучше высказаны в Париже или на острове Эльба, чем на острове Святой Елены. Когда император входил в часовню, он обычно шел на свое место, крестился и становился на колени на свою молитвенную скамью. Поднимаясь со скамьи, он обычно отдавал поклон без какого-либо проявления чувств. Религиозные чувства императора восходили к дням его детства и были результатом его раннего религиозного воспитания; они были заложены глубоко в его сердце, и позднее его гений использовал их в качестве средства правления. Он говорил, что считает, что те люди, которых привлекает таинство в религии, должны искать его в разумной морали религии, а не в действиях Ленормана или Калиостро. Его приверженность религиозным обрядам не простиралась далее посещения мессы; он пренебрегал ограничениями и только воздерживался от мясной пищи в Великую Страстную пятницу. Его отношение к религии характеризуют слова, обращенные к графине де Монтескью, когда он вверял ей своего сына: «Мадам, я вверяю вам судьбу Франции: сделайте из моего сына хорошего француза и доброго христианина, отдельно они не могут существовать». Так как некоторые придворные, присутствовавшие при этой сцене, не могли удержаться от улыбки, император заявил им: «Да, господа, религия для меня является основой нравственного поведения и хороших манер».
Легкость, с которой была создана часовня, подтолкнула императора к идее смены обоев в двух его комнатах, поскольку обои из китайки, хлопчатобумажной ткани, стали грязными и испортились из-за влажности. Граф де Монтолон предложил использовать белый муслин. Император предпочитал шелк, но я напомнил ему о той трудности, с которой мы столкнулись, когда старались достать небольшое количество шелка, необходимое для задней стены часовни. Я добавил, что будет практически невозможно найти необходимое количество рулонов шелка, чтобы покрыть им стены его комнаты. И, наоборот, муслин из Индии в полоску или без узора можно будет купить без всяких затруднений. У императора было хорошее настроение, и он сказал мне: «Ладно, я вижу, ты не хочешь шелка. Уточни высоту стен и размеры комнаты, чтобы я смог подсчитать расходы». Я представил ему необходимые размеры. Он произвел примерные расчеты и предоставил мне полную свободу действий для приведения в порядок сначала одной, а затем и второй его комнаты.
