Мы знали, что императрица настолько устала, что заснула, но вскоре новые родовые схватки разбудили ее, все более усиливаясь, не вызывая критического момента, требуемого природой. Дюбуа направил слугу к императору, чтобы известить его, что роды предстоят трудные и опасные. Император вышел из ванны и отправился к Марии Луизе, чтобы приободрить ее своим присутствием. Он сказал Дюбуа, который считал, что не сможет спасти и мать и ребенка, чтобы он думал только о матери и чтобы он обходился с императрицей, как с простой женщиной с улицы Сен-Дени. Император вошел в спальную комнату императрицы, нежно поцеловал ее и призвал ее быть мужественной и терпеливой. В эту минуту пришли Корвисар, Бурдье и Юван и стали держать Марию Луизу, так как ребенок появлялся на свет ножками вперед. Они были вынуждены использовать хирургические щипцы, чтобы вытащить голову ребенка; эта операция продолжалась 26 минут и была весьма мучительной. Император более не мог выдержать всего этого и отправился в соседнюю комнату. Ему докладывали новости каждую минуту. Ребенок, наконец, родился, но в течение пяти минут не подавал признаков жизни. Император ринулся к Марии Луизе, вновь заключил ее в объятия и приказал, чтобы пришел Кабасерес, архиканцлер Империи, чтобы удостоверить рождение и пол ребенка. Пришел также Бертье. Все внимание императора было обращено на императрицу, он считал, что его ребенок родился мертвым. Затем он услыхал крик, объявивший об обратном. Император бросился обнимать его и поднес его к императрице, которая чувствовала себя слишком слабой, чтобы разделить его счастье. «Представьте себе, — заявил император, — несмотря на то, что так много людей окружало ее, распространился слух о том, что императрица родила дочь, которую подменили мальчиком. Другие говорили, что ребенок был мертворожденным или что она никогда не была беременной, — таковы были чрезвычайно абсурдные слухи. Что они скажут о родах герцогини Беррийской, когда роды Марии Луизы, проходившие в окружении тридцати человек, вызвали подозрение? Роды герцогини Беррийской прошли без присутствия какой-либо важной персоны королевского двора, такой, как герцог Орлеанский или других!»
Среди своих табакерок император имел одну с портретом императрицы Жозефины, в котором он не видел большого сходства с оригиналом. У графини Бертран был ее портрет, украшенный жемчужинами, который ей подарила сама императрица Жозефина: портрет принадлежал кисти художника Сента и имел очень большое сходство с оригиналом. Император попросил у графини Бертран этот портрет и сказал мне, чтобы я сделал его копию. Я решил, что это шутка со стороны императора, и стал протестовать, но, как оказалось, император был настроен серьезно. Если у меня и отсутствовал талант, но зато я демонстрировал большую старательность; я немного научился рисовать фигуры людей, пейзажи, архитектурные постройки; я немного рисовал масляными красками, но не мог гарантировать, что смогу сделать копию портрета кисти самого Сента! Тем не менее я рискнул и принялся за работу. Удача сопутствовала мне сверх всех моих ожиданий: когда я показал императору результат своей работы, он нашел в моей копии очень большое сходство с портретом кисти Сента. Император распорядился, чтобы я вставил мою копию в рамку и повесил ее сбоку от каминной полки в его спальной. Там она и оставалась до самой кончины императора.
Когда бы графиня Бертран ни приходила, чтобы проследить за ходом моей работы над портретом, император, как только видел ее, тут же выходил с приветствиями, предлагал ей руку и прогуливался с ней по дорожкам сада. Если он замечал розу, достаточно красивую и достойную того, чтобы предложить ей, то он срывал цветок и вручал его графине. Во время одного из таких визитов император распорядился, чтобы я принес ему оставшуюся табакерку с его портретом в окружении очень красивых бриллиантов, похожую на ту, которую он подарил графине де Монтолон перед ее отъездом из Лонгвуда. Император находился в бильярдной комнате, и я преподнес ему табакерку на позолоченном подносе. Император взял ее, раскрыл кожаную коробку, в которой она лежала, и сказал: «Вот, мадам, я дарю ее вам в очень печальное время, но она будет служить знаком моего уважения и моей дружбы». Графиня поблагодарила императора с таким изяществом, которое показало, как сильно она была польщена преподнесенным ей подарком и как высоко она оценила его. Никто не мог быть столь изящной, как эта дама, если она хотела показаться такой. К прекрасным манерам она присовокупляла еще и очаровательную внешность. Она часто, как бы случайно, демонстрировала свою ногу, которая была очень красивой, как и ноги всех ее детей.
