Император не ограничивал свою щедрость только по отношению к детям: их родители также получали свою долю. В день Нового года император одарил детей двойными золотыми наполеонами, а каждая дама получила блюдо из севрского фарфорового сервиза, изображавшее историческое событие. Графиня Бертран получила блюдо с рисунком, посвященным переправе через реку Дунай с помощью мостов, возведенных под руководством генерала Бертрана. Эта переправа прославила генерала. Господа также не были забыты; они получили от императора различные подарки. Граф де Лас-Каз получил небольшой военный походный рюкзак и пару шпор, которые носил император; графу де Монтолону был вручен походный рюкзак императора, которым он пользовался во время кампании в Египте; генералу Гурго достался крест ордена Почетного Легиона и гофмаршалу — золотые часы. «Эти часы, Бертран, — пояснил император, — пробили 2 часа утра в Риволи, когда я отдал Жуберу приказ об атаке».
Мы привезли из Парижа очень красивый севрский фарфоровый сервиз. Каждая дюжина предметов была вложена в кожаный футляр с подкладками; замечательный набор из двадцати четырех чашек с соответствующими принадлежностями был вложен в такой же футляр. В набор сервиза входили две вазы, также севрского производства. Император использовал этот сервиз только для вручения подарков. На каждом предмете была изображена общая картина какого-нибудь сражения или вид большого города. Однажды, рассматривая сервиз вместе с графом де Монтолоном, император задержался перед каким-то предметом сервиза, с изображением города Аяччо в тот момент, когда фрегат «Мюирон» бросал якорь в гавани. Генерал Бонапарт находился на борту фрегата, возвращаясь из Египта. «Посмотрите, Монтолон, вот мой дом, — сказал император, — я уверен, что эта гребная шлюпка рядом с фрегатом принадлежит моей промокшей няньке; бедная женщина была одной из первых, приплывших к фрегату, чтобы увидеть меня. Город находился под контролем нескольких бандитских вожаков, которые были очень расстроены тем, что я прибыл в Аяччо; в городе царствовала полнейшая растерянность, муниципалитет обвинял парламент, парламент обвинял магистрат; тем не менее все хотели увидеть знаменитого Наполеона! Все население города высыпало на берег, и гарнизон, самым стихийным образом, встал под ружье и образовал двойной ряд почета вплоть до моего дома. Служба здоровья, которая ввела карантин, собралась под президентством некоего Барбери, одного из моих бывших товарищей, чтобы запретить нашу высадку на берег. Барбери сам прибыл ко мне, чтобы выразить свои сожаления. Он на лодке пересек линию карантинных шлюпок, которые уже окружили наш фрегат, и взошел на борт нашего корабля, чтобы поздравить меня по случаю моих побед и моего возвращения. Те, кто сопровождал его, последовали его примеру, так что контакт с городом был установлен без моего вмешательства. На самом деле мы никакой опасности не представляли, поскольку никто из нас не болел. Так как мне очень хотелось сойти на берег, то я принял предложение сделать это. Мало кто из граждан был встречен с большим энтузиазмом, чем я моими земляками. Я устроил смотр гарнизону; бедняги были ужасно одеты, поскольку они не получали никакого жалованья в течение семи или восьми месяцев. Из личных сбережений моей матери я взял 40 000 франков, чтобы заплатить им жалованье»[319].
Я уже рассказывал, что, когда вы находились с императором, вы могли уйти только тогда, когда он отпускал вас. Если вечером он ложился в постель и ему не спалось, то он отдавал распоряжение о том, чтобы горевшую лампу относили в соседнюю комнату, а сам обычно продолжал беседу в полутьме. Однажды вечером я был в его комнате и он заснул, не сказав мне, чтобы я удалился. Опасаясь того, что я мог потревожить его, я продолжал сидеть в одном из углов комнаты, ожидая, когда он проснется. Я глубоко погрузился в собственные мысли о судьбе, которая распорядилась таким образом, чтобы я жил рядом с величайшим человеком столетия в то время, когда моя мать была в Вене с его сыном. В этот момент я услыхал несколько коротких фраз, которые не понял. Мне показалось, что императору снился страшный сон, который я прервал, подняв легкий шум. Император позвонил в колокольчик, чтобы вызвать Сен-Дени, который дежурил в эти сутки и спал в соседней комнате. Я немедленно отозвался на вызов императора; он поинтересовался, долго ли он спал, и я ответил ему, что приблизительно час с половиной. «Дай мне лампу с абажуром и мой халат для ванны, а сам иди спать, поскольку уже поздно». Это было в 11 часов вечера.
