Как только разбивка садов завершилась, мы оставили у себя только двух китайских слуг из тех четырех, которых наняли в начале работы. Император иногда занимался тем, что наблюдал за их работой, и так как он заметил, что его присутствие способствует большему, чем обычно, проявлению усердия, то однажды он распорядился, чтобы им выдали бутылку вина. Человек, который принес бутылку, вместо того чтобы вручить ее в качестве подарка от императора, бросил бутылку на землю, крикнув при этом: «Эй, китайцы!» Император присутствовал при этой сцене и выразил свое неудовольствие человеку, поступившему подобным образом: «Ценность подарка пропадает, когда его вручают так небрежно, как это сделал ты», — заявил император.
Среди китайцев на острове был один, который по профессии был плотником, но с большим вкусом выполнял скульптурную работу. Император выразил желание, чтобы г-н де Монтолон нанял его, чтобы тот построил китайскую беседку в углу сада, из которой можно было на высоте насыпи видеть океан и там время от времени отдыхать. Когда беседка была построена, то она была внутри украшена белым муслином и обставлена китайским креслом, несколькими стульями и небольшим столом. Из беседки император мог видеть океан и часть панорамы, окружавшей Лонгвуд. Он побывал там несколько раз, но потом ни разу туда не приходил. Когда гофмаршал спросил его, почему он более не пользуется своей беседкой, император ответил: «Мне приходится взбираться наверх, но я больше не в состоянии делать это! Я распорядился построить беседку только для того, чтобы отвлечь Монтолона».
Однажды, когда император, вернувшись в свои апартаменты, собирался лечь в постель и при этом присутствовал граф де Монтолон, император попросил меня рассказать графу историю о том, как одна англичанка очень хотела его видеть в Елисейском дворце и назначила ему свидание в одном месте в Сен-Филипп-дю-Руль. Я рассказал графу об этой истории, о которой я уже поведал в главе о «Ста Днях». «Ну как, Монтолон, что вы думаете по этом поводу?» — спросил император.
«Но, сир, я думаю, что она поступила совершенно неправильно, если это была любовь, не приехав сюда и не став добиваться любви здесь. Несомненно, вы, сир, теперь вдовец. Разрешите, Ваше Величество, сказать вам, что я таковым себя не считаю».
«Ах, сын мой, — ответил император, — когда вам уже за пятьдесят, да еще с моим состоянием здоровья, то игра более не стоит свеч». Когда император смотрел на женщину, то первое, что он делал, это бросал взгляд на ее руки и ноги; если и те и другие были малопривлекательны, то он обычно говорил: «У нее руки бродяжки». Обсуждая эту тему, он говорил, что императрица Мария Луиза прекрасно сложена и у нее очаровательные руки и ноги: «Когда я поехал встречать ее, то в первую очередь меня поразили ее руки и ноги. Она была свежа, как роза, и в ней не было никакого кокетства; в этом отношении она очень отличалась от Жозефины, в которой кокетства было слишком много».
Узнав об убийстве герцога Беррийского, император выразил удивление, что тот отправился в оперу по столь несерьезному поводу, но «существует судьба, которую никто не может избежать», — заявил он. Когда позднее французские газеты объявили о рождении ребенка герцогини Беррийской, император сказал графу де Монтолону: «Прочитайте эту статью и скажите мне, могли бы вы написать более глупую или более злонамеренную статью, чтобы создать впечатление, что этот ребенок не от герцога? Как могла такая высокопоставленная особа оказаться покинутой до такой степени, что с ней никого не было в тот момент, когда она вот-вот должна была родить ребенка? Когда императрица готовилась рожать, герцогиня Монтебелло девять дней не покидала Тюильри. Когда она почувствовала первые родовые схватки, было 7 часов вечера. Дюбуа спустился к ней из комнаты, которую занимал. Императрица провела всю ночь, мучаясь от боли. Вместе с ней были герцогиня Монтебелло, графиня де Люсей и графиня де Монтескью, которой предстояло стать гувернанткой. Там же были фрейлины императрицы, нянька, Корвисар, Бурдье, а вся моя семья собралась в соседней гостиной. Я постоянно ходил, охваченный нетерпением, между Марией Луизой и мадам Мер, которая также была там. По мере того как проходила ночь, а я не видел признаков того, что она готова родить, я тогда пошел принять ванну в 5 часов утра, оставив с ней Дюбуа вместе со всеми ее дамами и обслуживающим персоналом».
