Сознавая, что был неправ, и желая исправить свою неудачу, Бонапарт бросился в Оранжери, где заседал Совет пятисот. Его появление было встречено яростными выкриками:
— Вон отсюда! Вы не имеете права здесь находиться! Вы нарушаете закон! Диктатора — вне закона!
Несмотря на призывы к спокойствию председательствующего, Люсьена Бонапарта, генерала вытолкали из зала. Увидев в коридоре Сиейеса, он пробормотал:
— Генерал! Они хотят объявить меня вне закона, — и упал в обморок.
Услышав слово "генерал", аббат Сиейес, который никогда не был военным, подумал, что Бонапарт уже не пользуется авторитетом, а значит, государство рухнуло окончательно. Казалось, все кончено. Но тут Люсьену пришла в голову спасительная мысль. Он выбежал к гвардейцам, крича, что только что убили его брата. Гвардейцы, взбудораженные ложным известием, окружили Оранжери. Воспользовавшись этим волнением, Мюрат вскричал, указывая на зал заседаний:
— Отомстим за нашего генерала! Туда — и разгоните их всех!
Солдаты только и ждали этого приказа. Со штыками наперевес они вбежали в зал. Депутаты бросились спасаться: кто через дверь, кто через окно…
К полночи Люсьену удалось собрать три десятка "охвостья избранных" и заставить их принять указ о создании консульской исполнительной комиссии в составе граждан Сиейеса, Роже Дюко и Бонапарта. Фарс был разыгран, и впечатлительный генерал смог наконец вернуться к себе. Еще раз послушаем Бурьенна, который проводил Бонапарта до улицы Победы:
"Около трех часов утра мы с Бонапартом возвратились в Париж. Преодолев столько препятствий и испытав сильное волнение, Бонапарт очень устал. Он был погружен в свои мысли: перед ним открывалась новая жизнь. Но дома, едва поднявшись наверх и поздоровавшись с женой, уже лежавшей в постели, он весело спросил:
— Бурьенн, я наговорил много глупостей?
— Немало, генерал".
Но вскоре все было забыто, и уже на следующий день в Париже появилась новая песенка, лестная для Бонапарта. Будущий император опять становился любимцем народа.
20 брюмера (11 ноября) Бонапарт и Жозефина пребывали уже в Люксембургском дворце. Генерал-консул гордо прохаживался по залам дворца, в котором он теперь обосновался.
— Могла ли ты себе представить, что в один прекрасный день ляжешь спать в замке брата короля?
Креолка только улыбнулась в ответ. Бонапарт решил, что она настолько восхищена, что не находит слов. На самом же деле Жозефина улыбалась, думая о причудах судьбы, приведшей ее с мужем в эти залы, в которых она столько раз находилась обнаженной наедине с Баррасом.
Три месяца Бонапарт и Жозефина оставались в Люксембургском дворце. Каждое утро за завтраком Наполеон принимал посетителей, читал доклады, подписывал письма, узнавал новости, входя таким образом в обязанности главы государства. Когда все уходили, он беседовал с Жозефиной, напевал вместе с ней модные куплеты или просто сидел задумчиво, делая перочинным ножом надрезы на ручке своего кресла. Занятие, мало обогащающее разум, но зато менее обременительное для французской казны, чем содержание любовницы, и к тому же оставляющее время для размышлений о собственном будущем.
12 декабря была провозглашена новая Конституция, передававшая исполнительную власть Бонапарту, который получил титул Первого консула. Два других консула, Камбасерес и Лебрен, должны были помогать ему. Вскоре Бонапарт переехал в Тюильри. Однажды он похлопал по плечу своего секретаря и сказал:
— Бурьенн, попасть в Тюильри — это еще не все, надо суметь здесь остаться.
Осматривая свои апартаменты, Бонапарт обнаружил, что на стенах нарисованы фригийские колпаки. Он позвал архитектора Лекомта:
— Я не хочу видеть у себя подобную мерзость. — Затем увлек Жозефину на королевское ложе: — Ну, маленькая креолка, вы приглашаетесь в постель ваших хозяев…
Верный своей привычке отмечать свои победы с дамой в постели, он воссоединился с нею, чтобы вкусить "самый прекрасный грех в мире".
Через несколько дней Наполеон, озабоченный своим авторитетом у народа и уставший от войн, написал письма правителям всех крупных европейских стран с предложением мира. Россия и Пруссия благосклонно встретили эти послания и установили с Францией дружественные отношения, но Австрия и Англия остались глухи к проектам ослабления напряженности. Значит, мир надо было завоевать ценой самой великой победы. И Бонапарт вновь принялся кромсать свое кресло, размышляя над планами предстоящих сражений. В начале февраля его работа краснодеревщика была прервана приездом Дюрока. Он протянул Бонапарту письмо.
Бонапарт сломал сургучные печати и, пробежав глазами по строчкам, побледнел. Письмо было от Полины Фур.
