«Германия спала, охраняемая древними законами… Глаза её были закрыты, когда возникли новые течения… Но всё это закончилось, и наступила новая великая эпоха»[141].
До самого конца люди в основной своей массе сохраняли верность Наполеону, активно сопротивлялись войне за освобождение 1813 г.
Но империя привлекала к себе не только просвещённых чиновников. Люди, последовавшие за Монтгеласом, являлись далеко не националистами, — германский национализм, по их мнению, на руку реставрации самодержавия, — но, несмотря на это, национализм всё же играл важную роль в идеологическом единстве. Так, Наполеон часто намекал на то, что намерен освободить угнетённые народы Европы и создать национальные государства. Он, на деле никогда не поддерживавший идею восстановления Польши, в 1806 г. набор большого числа польских волонтёров сопроводил замечанием: «Посмотрю, годятся ли поляки на то, чтобы стать нацией»[142]. Точно так же в сентябре 1796 г. он заявил в отношении Италии, что для неё пришла пора «занять своё место среди наций»[143]. А в мае 1809 г. он призывал венгров отделиться от габсбургской монархии и стать свободной, независимой нацией. На Балканах и, особенно, в Восточной Европе националисты поддерживали его дело. Так, греческие добровольцы присоединились к французам в Далмации, а их же «возрожденцы» прославляли Наполеона как спасителя; в Венгрии интеллектуалы, такие как Янош Бацани (Janos Batsanyi), обращались к Наполеону за поддержкой; в Польше дворяне, например Иосиф Понятовский (Jozef Ponyatovski), сражались на стороне Франции, считая это лучшим средством восстановить свободу Польши, вдобавок польское вторжение в Галицию в 1809 г. ускорило общее восстание против австрийцев; в дунайских провинциях ряд румынских бояр обращались к французам за помощью, стремясь освободиться от турок. Даже в Италии, где лишённые иллюзий националисты составляли костяк многочисленных тайных обществ, появившихся на свет для борьбы с французским господством, прагматизм заставлял некоторые умы поддерживать Францию. Как писал молодой итальянский офицер: «Какая разница, кому служить? Важно — научиться воевать. Это единственное, что даёт нам свободу»[144]. Национализм был одним из мотивов служения империи, но разве не к тому же самому приводило и якобинство? Хотя Наполеон и боролся с республиканцами 1790-х везде, где только мог, для многих старых «патриотов» законы империи сохраняли большую привлекательность, чем альтернативные варианты, поэтому они часто с готовностью служили ей. Хотя французам они, мягко говоря, не нравились, но услуги «патриотов» принимать они были вынуждены, чтобы иметь опору на местное население. Но, как бы то ни было, сотрудничество было социальным явлением, а не идеологическим. Так, радикально настроенный эмигрант испанец Хосе Бланко Уайт (Jose Blanco White), заметил:
«Я твёрдо уверен… что новая французская династия могла бы добиться признания подавляющего большинства нашего поместного дворянства. Прежде всего, две трети указанного сословия сохраняют своё положение при нынешнем правлении, которое они… рассчитывали поддержать приверженностью новым правителям»[145].
