Вследствие этих факторов эрцгерцог Иоганн и другие представители партии войны, которая тогда сформировалась в Вене, не столкнулись с трудностями при разжигании заговорщической деятельности в Тироле с помощью ряда местных состоятельных граждан, из которых больше всего известен трактирщик Андреас Гофер (Andreas Hofer). Тироль, в значительной мере воодушевлённый небольшой численностью баварского гарнизона и появлением австрийских войск на его границах, когда Австрия в апреле 1809 г. вновь начала войну, вовремя восстал против угнетателей. Как и в других местах внешним объединяющим принципом стали верность признанной династии и католическая религия, но этот легитизм и здесь лишь скрывал другие интересы. Подвергались нападению многие из тех, кто выиграл от Иосифовых реформ или присоединения к Баварии, преследовались евреи, был разграблен ряд мелких городов, но, как можно видеть, внимание повстанцев было сосредоточено на защите традиционного тирольского образа жизни. Гофер, бывший членом мятежного парламента в 1789 г., в ходе планирования восстания прилагал огромные усилия, чтобы внушить венским властям необходимость полного возрождения тирольских привилегий; новобранцы-крестьяне, которые брались за оружие, делали это под флагом Тироля, а не династии; и вскоре взаимоотношения между тирольцами и венскими представителями омрачились из-за споров о налогообложении и границах императорской власти, не говоря уже о решимости Гофера отменить антиклерикальные меры, введённые в царствование Иосифа II (в отличие от, скажем, упразднения императором политической свободы Тироля, они так и не были аннулированы). Когда австрийцам после Ваграмского сражения пришлось подписать мирный договор, раскол стал ещё более явным: самобытность Тироля отстаивалась не только перед Баварией, но и перед Австрией. Итак, резюмируя вышесказанное, можно утверждать, что большая часть наполеоновской Европы при империи страдала от общих печалей, но лишь в очень немногих районах это недовольство вылилось в открытое восстание. Там, где это случалось, решающим фактором было сочетание подходящей территории, традиций бандитизма или нерегулярных военных действий и крайней социально-политической напряжённости. Восстания, часто подталкиваемые находящимися в изгнании или разгромленными династиями, повсюду принимали легитимистский облик (так, бунтовщики в Голландии носили оранжевые ленточки, а в Северной Италии размахивали австрийскими и венецианскими флагами), но это, очевидно, далеко не всё: хотя необходимы дополнительные исследования, представляется вероятным, что повстанцы-крестьяне в Калабрии, Испании, Португалии и Тироле подталкивались прежде всего сочетанием давнишнего социально-экономического недовольства и решимости сохранить традиционное общество. Если это так, то вряд ли стоит удивляться тому, что даже в реформистской Пруссии реакцией местных властей на внешне антифранцузские крестьянские волнения стало призвание оккупационных войск для помощи в поддержании порядка. А что касается национализма в современном понимании, то он не существовал. Испанцы, португальцы, калабрийцы и тирольцы совсем не считали себя гражданами нации в современном смысле. Поэтому имевшееся в определённой мере народное сопротивление едва ли указывало на появление нового духа в Европе.
Драматический характер, в частности, Полуостровной войны привёл к тому, что «народной войне» стали приписывать большое значение в разгроме Наполеона. Однако факты говорят о другом. Хотя эта война, безусловно, отчасти обусловливала трудности, испытываемые французами на Пиренейском полуострове, даже в Испании и Португалии партизанам не удалось сбросить французское иго. А что касается Калабрии и Тироля, то они были в конце концов умиротворены. Говоря военным языком, народному сопротивлению на самом деле просто недоставало потенциала, оправдывающего тот вес, который ему придаётся.
