Живши в соседстве того дисциплинарного батальона, в котором был заключен Дрожжин, и неоднократно посещавши его самого, я имел случай близко познакомиться с общим настроением по отношению к этому делу как офицеров, так и нижних чинов батальона, которых служебное их положение вынуждало принимать участие в мучениях этого человек. И я должен сказать, что все симпатии большинства были на стороне Дрожжина. Офицеры, говоря о нем, чувствовали неловкость. Они сознавали, что место такого человека во всяком случае не в в о е н н о м тюремном учреждении, и не скрывали своего желания, чтоб его перевели в гражданскую тюрьму. Да и не могло быть иначе: Дрожжин служил для них живым указанием того крайнего предела отречения от требований своей совести и своего разума, до которого доводили их так называемые "обязанности службы", ибо они отлично сознавали невинность мучимого ими человека и всю недостойность своей вынужденной роли его мучителей. Помню, с каким жалким чувством душевного страдания и стыда один из старших офицеров батальона, с которым я ближе, чем с остальными, сошелся, и который, поэтому, был со мною откровеннее других, — признавался мне в том, что, если б только он располагал лучшим образованием, то, конечно, нашел бы для поддержания себя и своей семьи какую нибудь другую деятельность, вместо участия в подобных возмутительных жестокостях. О низших чинах, товарищах Дрожжина по заключению, и говорить нечего: провинившиеся в различных преступлениях против воинской дисциплины, не имевших ничего общего с христианской любовью к ближнему, они отлично понимали, что Дрожжин по чистоте своих стремлений представлял совершенное исключение среди них, и тем с большим уважением относились к нему. Наиболее же чуткие из его товарищей, прониклись к нему горячей любовью, и некоторые из них в большей или меньшей степени даже усвоили его убеждения. Мне известны несколько примеров людей, которые, отслужив свой срок, стали естественными распространителями в разных глухих уголках России тех идей, ради которых страдал и умер их товарищ по заключению.
С точки зрения собственно пропаганды этих идей ничего, конечно, не может быть желательнее того именно образа действия, который правительство применило к Дрожжину и продолжает применять во всех таких случаях. Как тщательно ни запрятывай подобных "преступников" за стены военных тюрем и карцеров, существование их неизбежно останется известным хотя бы только их страже и ее начальству, т. е. целому кругy людей, в которых человеческая душа никогда не бывает вполне заглушена. А между тем каждый, в ком хоть чуть теплится искра человечности, не может не испытывать самого глубокого сострадания к человеку, хотя бы и заблуждающемуся, но гибнущему единственно за верность своей совести. Всякое мученичество, хотя бы и из ошибочных побуждений, в наше время внушает его свидетелям неотразимое уважение к мужеству, стойкости и самоотвержению мученика и столь же неотразимое внутреннее осуждение того начала, которое нуждается в производстве подобных мучений. Таким путем неизбежно, хотя снаружи часто и незаметно, подтачивается изнутри, в самом корне та именно преданность к государственному началу, ради поддержания которой и предпринимаются подобные меры.
С своей стороны всецело разделяя убеждения людей, подобных Дрожжину, я, однако, не могу радоваться такому способу совершаемой самим правительством пропаганды этих убеждений. Глубоко веря в неизбежное конечное торжество начал любви, единения и мира между людьми, я думаю, что оно для своего утверждения вовсе не нуждается в мученичестве наилучших служителей этих начал. Напротив того, я уверен, что подобные преследования людей, как бы слишком добрых для своего времени, представляют лишь плоды временного недоразумения, вытекающего из непонимания защитниками правительства своих истинных интересов. Я верю, что, по мере дальнейшего просвещения человечества, недоразумение это разъяснится мирным путем. Кроме того, мне жалко самих мучителей. В самом деле, что может быть ужаснее душевного состояния тех людей, при котором они настолько отказались от всего, что есть лучшего в душе человеческой, что могут преследовать и мучить других людей — братьев за то только, что эти братья их хотят любить, а не убивать своих ближних? И можно ли радоваться такому пути распространения истины, хотя бы самой святой?
- - — - - — - - — -
