— Инослейв, я ничего от тебя не требую и даже не прошу, — медленно и тихо ответила Эви, по-прежнему не глядя на него. — Тебе виднее, как распорядиться собственной жизнью. Мне не нравятся твои братья и сестры. Не настолько, чтобы желать им смерти, но не нравятся. Но они — ветра. Ветра, без которых жизнь в нашем мире немыслима. Мы видели, что творится в землях лишь на несколько дней оставленных ветрами. А если они исчезнут навсегда? Да, людям не придется больше умирать в угоду их жестокой прихоти, но тогда они начнут умирать по другим причинам. Не так стремительно и заметно, но исчезновение ветров приведет к гибели мира — такого, каким мы его знаем. Ты ведь понимаешь это?
— Понимаю, — кивнул он, довольный уже тем, что Эви хотя бы заговорила. — Поверь, мне не больше твоего нравится то, что происходит с миром. Но вина за это лежит на тех, кто сейчас томится в плену у Темного ветра. Их погубила неуемная жадность и слепота. Они отказывались понять, что нынешние люди — не те, что покорно скармливали им себя тысячу лет назад. Нынешние, пусть и не осознают до конца своей силы, но уже умеют направить ее против своих обидчиков.
— Но ведь они создали оружие не только против ветров, но и против себя! — воскликнула Эвинол. — Без ветров их жизнь станет ужасной. Ненависть не может сотворить добра, она всегда обернется против ненавидящих.
— Опять философствуешь? — вздохнул Инослейв. — Пусть даже ты права. Люди наказали и ветра, и сами себя. Но при чем здесь мы, Эви? У нас все хорошо. Даже у твоих людей все хорошо. Я не трогал их, они не проклинали меня. В Илирии по-прежнему будет дуть ветер, а мы с тобой будем в безопасности. Все довольны, кроме тех, кто сам виноват в своих бедах. Разве нет?
— Нет, Инослейв. Илирия не сможет благоденствовать, оставшись островом среди медленно умирающего мира. И потеря торговых связей — наименьшее из зол. Мы же видели, что в Илирию уже сейчас тянутся толпы беженцев, а дальше станет лишь хуже. Со временем илирийцы закроют границы, а учитывая, что на троне Айлен Райн’яр, это произойдет скорее рано, чем поздно. В итоге Илирию ждут сначала приграничные стычки, затем войны. Кто же не захочет отхватить часть благополучных земель, когда свои приходят в запустение?
— То есть все дело в людях? Ты так за них переживаешь, что готова рискнуть мною?
Мысль о том, что Эви так мало дорожит им, причинила Инослейву настоящую боль.
— Только имей в виду, что если Темный ветер одолеет меня, а ему для этого даже стараться не придется, твоим драгоценным подданным станет еще хуже. Они же тоже останутся без ветра. И тогда все их молитвы к тебе, светлая Эвинол, будут бесполезны. При всей любви к своему народу, ты не сможешь заменить им ветер. Ты подумала об этом? Если тебе нет дела до меня, пожалей хотя бы своих людишек.
— Как ты можешь так говорить? — в ее голосе звучало страдание. — Как можешь думать, что мне нет дела до тебя?
— Но разве ты не готова ради блага мира отправить меня на растерзание Темному ветру?
— Почему ты говоришь так, будто я прошу идти туда тебя одного? Мы пойдем вместе — в конце концов, у меня тоже есть божественные силы. Ты не творил зла на своих землях, я — тем более, а значит у нас есть шанс одержать над ним победу.
— Постой, Эви, — он резко прервал ее. — О каких «нас» ты толкуешь? Думаешь, я позволю тебе приблизиться к этой твари?
— Но я уже не та бессильная человеческая девочка, какой была, когда ты забрал меня. Людская вера наделила меня могуществом. И пусть я еще не пробовала его применить…
— И не попробуешь! Уж точно — не таким способом.
— Да я бы давно сама отправилась, если бы только знала куда! — вспылила Эвинол.
— Если еще раз заикнешься об этом, я прикую тебя к скале, — ветер был настолько зол, что говорил почти всерьез. — Ты не принадлежишь ни людям, ни миру. С тех пор как я забрал тебя, ты утратила право распоряжаться собой. Ты — моя! Только моя!
— Скажи еще, твоя игрушка или твоя кукла! — гневно бросила ему в лицо Эвинол. — Значит, не так уж ошибалась Тантарин, указывая мое место подле тебя, западный ветер.
Она спрыгнула с качелей и пошла прочь. Инослейв одним прыжком настиг ее и развернул к себе. Он еще не знал, что скажет или сделает, какой выход даст охватившему его гневу. Но стоило ему увидеть слезы в синих глазах, как злость уступила место боли. Эвинол страдает. И пока она страдает, он тоже не будет знать покоя.
— Ну чего ты хочешь от меня, маленькая? — он обнял ее и прижал к себе. — Если я пойду туда, что будет с тобой? Как ты будешь без меня, ты подумала? Целую вечность, Эви, ведь ты теперь бессмертна.
— Я не хотела быть без тебя, — она всхлипывала, уткнувшись ему в грудь. — Я хотела пойти с тобой. Мы должны быть вместе.
— Мы и так вместе, Эви, — он зарылся лицом в ее волосы. — Ты — моя любовь, мое счастье, моя нареченная. Мы никогда не расстанемся. Хочешь, устроим свадьбу весной, когда мир будет утопать в цвету?