НАРОДОВОЛЬЦЫ полностью

Михайлов. Соня, там вода в галерее, мы сделали плотину, я спину в плотину упер, бураном сверлю и чувствую – задыхаюсь, воздуха нет, свеча гаснет, я зажгу – опять гаснет. У меня голова закружилась, руки не действуют боле, сердце колотится, круги в глазах, я в могиле. И веришь ли, в первый раз я заглянул в холодные очи смерти, в первый раз, не так умственно, когда представляешь, как умрешь – на эшафоте или от пули; я умирать стал, кончаться и, знаешь, к удивлению своему и даже к удовольствию, был совершенно спокоен… Соня, а ведь кто не боится смерти, тот всемогущ.

Перовская. Да, Саша. А воды много?

Михайлов. Много, ночью триста или четыреста ведер выпили. Несчастная русская революция!

Условный стук в дверь.

Открой, купец твой идет, наши.

Перовская открывает, входят трое молодых людей.

Первый народоволец. Дождь все идет!

Второй народоволец. Что с водой делать?

Михайлов (раздраженно). Что делать? Несчастная русская революция! Стыдитесь! Втроем ходите! Да что же такое? Здесь же пять скрытых проходов к дому. Да вы так должны идти, чтобы один другого не видел, да вы спиной должны чувствовать, есть на вас глаз или нет.

Третий народоволец. Ну, дворник наш на любимого конька сел!

Михайлов. Любимый конек!.. Несчастная русская революция! Да третьего дня я сорок минут шел за тобой, и ты не чувствовал, что тебя проследили. Конспиратор!

Третий народоволец. Да что же я мог сделать, мне останавливаться было нельзя, свернуть разве?

Михайлов. Свернуть… А куда – ты знал? Все проходные дворы улицы, по которой шел, – знал? Нельзя останавливаться? Тысячи способов есть! Нагнись, ботинок завяжи, на женщину посмотри, задумайся, точно вспомнил что-то, спроси у прохожего, зеркальце вынь – усы поправь… Так нельзя. Мы должны контролировать друг друга, все слабости наши, вплоть до интимных, мы должны знать. Что у каждого в кармане, в бумажнике. Надо выработать привычку к взаимному контролю, чтобы контроль вошел в сознание. И чтоб не был обидным. Мы часть механизма, мы должны быть пригнаны друг к другу, вот как колесики часов, иначе нельзя!

Перовская. Не стыдно ли вам? Саша так о нас всех заботится, о безопасности нашей.

Третий народоволец. Ну, виноваты, виноваты! Что будем делать?

Перовская. Где сейчас конец галереи-то?

Первый народоволец. По моим расчетам, под насыпью.

Михайлов. Да, грунт уже рыхлый пошел, мину можно протолкнуть и положить совсем близко к рельсам.

Перовская. Вы с новостями?

Третий народоволец. В Елизавет-граде арестован Гольденберг.

Михайлов. Ох, Григорий!

Перовская. В Петербурге что?

Второй народоволец. Налаживается. Типография «Народной воли» начала работу. Паспортное бюро наше отличные виды на жительство делает, на подлинных бланках. А чернопередельцы молчат.

Перовская. А Плеханов?

Третий народоволец. Ты разве не знаешь Георгия?

Перовская. Знаю и ценю.

Второй народоволец. Но он теоретик – пропаганда, и кончено! Теперь весь ушел в Марксовы теории, сопоставляет с родной почвой.

Первый народоволец. Но Лавров писал, что гражданин Маркс сочувствует нашей борьбе.

Перовская. Господи, только бы не делиться! Неужели и смерть нас разделит?

Михайлов. А мы и не делимся, Соня… Восстание будет, только мы хотим его вызвать, действуя сверху вниз, а Георгий – снизу вверх, и нам лучше разойтись, мы практики революции!

Перовская. Когда же сойдемся?

Михайлов. На узенькой площадке, Соня…

Первый народоволец. А говорят, самые споры-то на прогулках, в тюрьме происходят…

Михайлов. Может быть… только знаю, в тюрьме не выживу, умру тотчас же – я человек улицы, сам с собой размышлять не умею, тут Георгий все преимущества получит.

Перовская. Господи, только бы не делиться!

Михайлов. А я сейчас одно думаю: ну будет восстание… после нас. Но как создать такой общественный организм, чтобы старые язвы в нем не возрождались, чтобы гармония между общим и своим не нарушилась?

Второй народоволец. А говоришь, не теоретик…

Михайлов. Я не от теории иду. Что это?

На улице нестройный говор, женские голоса, крики.

Перовская. Закройте подпол, скорее!

Михайлов. Приготовьте револьверы, и в ту комнату! (Первому народовольцу.) Ты здесь, с женой.

Первый народоволец. Остаюсь. Где нитроглицерин?

Михайлов. Вот. (Достает с полки бутылочку и ставит ее на стол.)

Второй народоволец. Кто будет стрелять?

Михайлов. Соня! У нее твердая рука.