— Я буду по тебе скучать, — с трудом выговорил он. — Мне будет жаль, что я не могу тебя видеть. Ты прекрасна, Дьяна. Я говорил тебе это?
— Нет, — натянуто ответила она, отведя взгляд. — Я рада, что вам нравлюсь.
— О да, — грустно подтвердил Тарн, — очень.
А потом Дьяна посмотрела на него — и на ее лице отразилось внезапное понимание. Ужаснувшись, он хотел уйти, но она смотрела на него с безмолвным изумлением, словно догадалась, на что он намекал. Однако в ее глазах не было отвращения — только бесконечное женское милосердие.
— Я твой муж, Дьяна, — пролепетал он. — Ты… ты мне дорога. Я…
Дьяна не дала ему договорить. Она встала с постели и подошла к нему, приложив палец к его губам. Тарн замолчал. Предвкушение прокатилось по его телу, ускорив биение сердца и отдавшись барабанной дробью в висках. Он наблюдал за тем, как ее губы изгибаются в безмятежнейшей улыбке.
— А я ваша жена, — прошептала она.
В ее взгляде не было ужаса — лишь одно спокойное приятие.
— Дьяна, — выдохнул он, — мне страшно!
— Не бойтесь, — ворковала она, беря его за руку. — Ничто вам не причинит зла. Больше не будет боли, муж мой.
Он сел на кровать и потрясенно смотрел на озаренную мерцающим огоньком свечи Дьяну. Она сделала легкий шаг назад и улыбнулась ему — а потом спустила с плеч рубашку. Явление ее гладкого тела вызвало у Тарна головокружение. Во рту пересохло. Она показалась ему чем-то священным — светом небес, нисшедшим на землю. Рубашка скользнула на пол, и она осталась перед ним во всей своей безупречной наготе — прекрасная, возбуждающая… и смертельно опасная для его хрупкого самоуважения.
— Сегодня мы будем вместе, — прошептала она. — И я поблагодарю вас за то, что вы так обо мне заботились.
Но когда она принялась освобождать его от одежд, Тарн поддался панике.
— Нет! — воскликнул он, схватив ее. за руки и отстраняя их. — Дьяна, я… мне страшно.
— Успокойтесь, — мягко сказала она, — я не причиню вам боли.
— Нет-нет! — безнадежно повторил он. — Ты меня не видела. На меня противно смотреть, я чудовище…
— Вы не чудовище, — возразила Дьяна.
Она снова положила руки ему на плечи и начала бережно расстегивать одежду. Тарн закрыл глаза, чувствуя, как с его груди и рук упадает ткань. В следующее мгновение он предстал перед нею со всеми своими гнойниками и истерзанной плотью. И он не смел открыть глаз, чтобы не видеть ужаса в ее взгляде, который, по его убеждению, устремлен на него. Но Дьяна не вскрикнула, не ахнула и не отвернулась. Он почувствовал, как ее теплая ладонь прижимается к его обнаженной груди. Когда он открыл глаза, она все еще стояла рядом — и ее лицо казалось таким же мягким, как сияние свечи.
— Муж, — вымолвила она с улыбкой, — вы были очень добры ко мне. Вы были со мной во время рождения Шани, и я не забыла об этом благодеянии. Позвольте мне подарить вам это.
Тарн в ответ улыбнулся.
— Ты мало что можешь мне дать, Дьяна. Меня вряд ли можно — назвать мужчиной.
— Тогда ложитесь со мной, — сказала она. — Разделите со мной постель и позвольте мне вас обнимать. Вы так одиноки, мой муж. Я это вижу.
Тарн едва подавил рыдание.
— О да! — простонал он. — Мне больно, Дьяна. Мое тело…
— Ш-ш! — приказала она, обхватывая его руками.
Легчайшим прикосновением она уложила его голову к себе на плечо. Тарн заплакал, переполненный отвращением к тому, во что он превратился. Он ощутил, как она провела ладонью по его спине и тихо охнула.
— Меня пытали, — объяснил он. — Мне сломали колени…
— Успокойся, — ворковала Дьяна, — успокойся!
— И посмотри, каким я стал, — печаловался Тарн. — Мне так больно, Дьяна! Почему это со мной случилось?
— Не знаю, — ответила Дьяна. — Но сегодня вы мужчина, мой муж. Здоровый мужчина.
— Нет, я никогда не стану вновь таковым. Я сделал ужасные вещи. На мне столько крови! И я проклят.
— Вы — спаситель, мой муж, — приговаривала Дьяна, гладя его сальные волосы. — Вы получили дар Небес. Лоррис знает, что вам предстоит. Веруйте в него.
Тарну хотелось закричать. Когда-то он любил своего божественного покровителя — так сильно, что воспользовался его даром, чтобы нести смерть. И полученный им дар оказался проклятием, темной, бессмысленной силой. И он знал, что больше не сможет им воспользоваться. Ричиус прав: он способен прекратить эту войну одной своей мыслью. Но какой новой болью накажут его за это Небеса? Сколько он сможет вытерпеть — и не сойти при этом с ума? Со своим даром он мог бы править всем миром, если б захотел. Он мог бы одной мыслью остановить сердце Аркуса, как сделал это с дэгогом. Но ценой такого деяния стало охваченное мучительной болью тело. Если он совершит это еще раз, то заплатит в конце концов собственной душой.
— Дьяна, — скорбно произнес он, — я тебя люблю.
Ответом было молчание — как он и ожидал. Но он не сердился на нее. Он понимал, что этой ночью она любит его единственным доступным для нее способом.
