— Ты просишь от нас невозможного, — молвил он. Но потом, под молчаливыми взглядами сотен печальных глаз, крепко обнял Люсилера. — Иди с Богом, друг мой.
— И ты.
Не успел Джильям разжать объятия, как раздался крик одного из стоявших на помосте солдат:
— Смотрите!
Из темноты к ним приближалась группа воинов. Они шли гордой походкой победителей, с факелами в руках. Люсилер с ходу насчитал пятерых — все в красных одеяниях, с жиктарами на изготовку. Они казались ничем не примечательными, за исключением воина, который шел в центре. Он возвышался над остальными, одежда его отличалась большей роскошью и была отделана золотом. На голове у него отсутствовала обычная для трийцев копна белых волос. В свете факелов и бледных лучах луны блестела голая кожа головы. Рядом с ним шли два белых волка. Не скованные цепью, звери шли с идеальной сдержанностью домашних псов. У Люсилера перехватило дыхание.
— Форис, — слетело имя с его губ.
Форис Волк, военачальник долины Дринг, остановился примерно в тридцати шагах от траншеи. Достаточно близко, чтобы пущенная оттуда стрела могла пронзить ему сердце. Он небрежно поднял руку. Этот жест вынудил его спутников замереть на месте.
— Люсилер из Фалиндара!
На фоне бури голос разнесся подобно грому.
Услышав свое имя, Люсилер вскинул голову. Не обращая внимания на мольбы и протянутые к нему руки, он вышел на помост и шагнул с него на вырубку навстречу Форису.
— Я — Люсилер! — громко объявил он.
На лице Фориса отразилось глубочайшее изумление.
— Удивительно, — молвил он. — Сколько я это наблюдаю, столько изумляюсь. Как это с тобой случилось, предатель? Как ты мог встать на сторону этих варваров, которые над нами насильничают?
Люсилер усмехнулся:
— Я пришел на твой суд, мясник. Твои слова лишены смысла, и я их не слышу.
Форис побагровел от ярости.
— Ты смеешь называть меня мясником? Ты, предатель своего народа?
— А ты — предатель своего дэгога, — парировал Люсилер. — Это ты принес разруху в нашу страну, а не я. Это ты предал монарший род Люсел-Лора.
— Дэгог — самый главный предатель, а те, кто следует за ним, — глупцы. Тарн покажет тебе истинное положение вещей.
— Ты — собачонка Тарна, Форис. Игрушка узурпатора. — Из какого-то тайного уголка сознания Люсилера вырвался отчаянный смех. — Покажи мне свой суд, собака. Я к нему готов. Но сделай милость — избавь меня от своей лжи.
Не в силах справиться с яростью, Форис бросился на Люсилера и отвесил ему мощную оплеуху. От удара триец зашатался, споткнулся и упал прямо в грязь. Он помотал гудящей головой и с трудом поднялся на ноги. Встав, он гневно посмотрел в бешеные глаза Фориса.
— Твой суд, военачальник! — спокойно произнес Люсилер. — И твое решение для этих людей.
— Я пощажу нарских собак, — процедил сквозь зубы Форис, — потому что обещал и потому что этого желает Тарн. Но ты предстанешь не перед моим судом, предатель. Судить будет он.
— Тогда веди меня, — сказал Люсилер. — Веди меня к этому Творцу Бури. Теперь, когда он победил, я рад буду умереть.
Форис усмехнулся.
— Он не Творец Бури, — поправил Волк Люсилера. — Он — миротворец. Но если ты проживешь достаточно долго, то увидишь, какую бурю он приносит.
Утро заглянуло в убогую комнатенку полоской света. Ричиус наблюдал, как она проходит сквозь мутное окно, освещает тучу висящих в воздухе пылинок и мягко ложится на белое неподвижное лицо женщины в его кровати. Свет не беспокоил ее. Она была погружена в усталый сон, охвативший ее после их соития. Лежа под одеялом, обнаженный и неподвижный, Ричиус старался не шевелиться, хотя проснулся почти час назад.
Ему хотелось, чтобы она поспала подольше после того, что он с ней сделал.
Он протянул руку и одним пальцем дотронулся до ее щеки. Она была прекрасна, красивее всех женщин, которых он когда-либо встречал, — и нарок, и триек. Но теперь она уже не была беспорочной. На лице ее еще оставался синяк — да что синяк! Его ей оставил Блэквуд Гейл, а не он. То, что сделал он сам, было гораздо подлее. Синяк на лице темнеет, опухает — а потом проходит. Просто неприятность, которую легко забыть. Но девственность, будучи отданной или отнятой, уже не возвращается.
Эти мысли не давали ему покоя. Бесполезно пытаться убедить себя в том, что он не отвечает за случившееся. Он не был настолько пьян. Единственное правдивое объяснение — похоть, и от этого ему было противно. Она трийка — одна из тех, кого он поклялся защищать. И он ее предал. Он даже не помнил ее имени, хотя не сомневался, что хозяин гостиницы его называл. И теперь, когда жар страсти погас, все представлялось ему нелепостью. Он смутно помнил сладостное содрогание, а потом — болезненный укол раскаяния. Но он устал, так устал…
И она не протестовала. Он заплатил хозяину гостиницы за целую ночь с нею — и, похоже, она, как и он, испытывала невыразимую усталость. А теперь она спала, удивительно тихо и неподвижно. И, как ему хотелось надеяться, безмятежно.
— Мне так жаль, — прошептал он, проводя пальцем вокруг ее подбитого глаза, но не прикасаясь к коже. — Бедняжка.
Ричиус опустил руку. Заметил пятно на простыне.
