Протон непостижимой собачьей интуицией почувствовал мое настроение и с веселым лаем кинулся ко мне. Он радостно носился по площадке, внезапно останавливался, приседал на все четыре лапы и в конце концов, подпрыгнув, лизнул меня в лицо своим влажным, шершавым языком.
— Ну, хватит, хватит, Протон. Сейчас надо Андрея Филипповича обрадовать. Пошли на Альфу.
Протон знал, где находится Альфа, в побежал впереди меня, весело помахивая хвостом.
— Где вы пропадаете? — спросил Б. В., как только я вошел в помещение лаборатории. — Рабочий день начинается в девять. Сейчас почти одиннадцать. Никто вас не освобождал от ваших обязанностей.
Б. В. еще минут пять продолжал в том же духе. Что я мог ему ответить? Рассказать, чем я занимался, что выяснил сегодня утром, рассказать здесь, в присутствии. Листопада и Гиви? Оправдать одного и тем самым усилить обвинение другого?
Гиви сидел в углу, настраивая, или, скорее, делая вид, что настраивает какой-то прибор. Мрачный, молчаливый Гиви, столь непохожий на веселого, говорливого шутника, к которому мы так привыкли за несколько месяцев.
Я молча пошел на свое рабочее место, рядом с Олегом.
Б. В. вскоре ушел.
— Что нового? — спросил Олег шепотом.
— Листопад в тот день не надевал горных ботинок. Триконей не было.
С нетерпением я ждал перерыва на обед. Марина и Гиви ушли первыми. За ними Олег, которому я шепнул, что задержусь. Листопад возился с прибором. После вчерашнего вечера он стал еще более сторониться товарищей.
— Андрей Филиппович, — спросил я его, когда мы остались вдвоем, — ведь в тот день на вас не было ботинок с триконями, почему вы не сказали?
Листопад обернулся и посмотрел на меня удивленно в радостно.
— Как вы узнали об этом? — воскликнул он. А потом тихим голосом, в котором чувствовалась горечь и безнадежность, добавил: — А кто бы поверил? Вы ведь знаете, почему…
Обедать мы пошли вдвоем. Андрей Филиппович по-прежнему был молчалив. Он, видимо, измучился за последние дни и не сразу приходил в себя.
Когда мы были уже у базы. Листопад спросил:
— Но вы скажете, всем скажете насчет ботинок? Это надо сделать. Боже, что они думают обо мне!
— Конечно, скажу, — ответил я. — Только не сейчас, не при Гиви. Скажу всем сегодня же.
Несмотря на взбучку, полученную от Б. В., после обеда я не пошел на Альфу. Заставить себя работать или хотя бы создать видимость работы было выше моих сил. Физика, космические лучи-все это отошло от меня куда-то…
Я заперся в своей комнате и продолжал думать.
Итак, остался один Гиви…
Как могли развиваться события? Гиви, как и все остальные, знал, что Виктор около двенадцати должен был пройти по дороге, направляясь с базы на Бету. В одиннадцать двадцать Гиви вышел из Альфы. Крик Виктора раздался в одиннадцать тридцать пять. Гиви утверждает, что услышал крик, когда спускался по тропинке. Но весь спуск от Альфы до дороги занимает минуты три, от силы — четыре.
Где был Гиви двенадцать минут? Можно себе представить, что по пути он на несколько минут задержался. Но не на двенадцать же!
Предположим, что Гиви быстро спустился к дороге и стал ждать Бойченко. Когда Виктор прошел мимо тропинки, Гиви направился следом за ним и… Дальше при желании все было легко додумать. Но ведь это ужасно. Все рассчитано, продумано.
А если иначе… Гиви спустился на дорогу, встретил Виктора. Быть может, он действительно искал этой встречи хотел объясниться, поговорить о Марине. Или, возможно, встреча произошла случайно. Минут пять-семь они говорили. Страсти накалились. Дело дошло до драки…
Несколько раз я продумывал все возможные варианты, и каждый раз неумолимая логика приводила меня к одному и тому же вопросу: где был Гиви двенадцать минут? Менялись оттенки, но суть оставалась прежней.
Я взял с полки книгу, попытался читать. Но слова и строчки скользили мимо моего сознания. Виктор… Гиви… Удар ногой…
Наступил вечер, а с ним и время ужина. Я поплелся в столовую, сел на свое место и, ни на кого не глядя, ковырял что-то в тарелке. Впрочем, кажется, все вели себя примерно так же.
После ужина столовая быстро опустела. Только Кронид Августович и Петя сели за шахматы. Я попробовал последить немного за игрой, но так и не понял, что происходит на доске, и отправился к севе.
Дверь в комнату Гиви была закрыта неплотно, и до меня донесся приглушенный шепот Марины:
— Гиви, родной мой! Я люблю тебя. Я верю тебе.
Я понимал, что подслушиваю чужой, сугубо личный разговор, чувствовал, что краска заливает мне лицо, но уйти не мог. Какая-то сила не давала уйти.
А Марина продолжала:
— Ну, Гиви, почему же ты молчишь? Скажи что-нибудь. Поругай меня как следует! Да, я дура, я кокетничала, флиртовала, но он мне не был нужен. Ты ходил мрачный, злой, ревновал, а я говорила себе: «Гиви меня любит». Только ты, только ты один существуешь для меня. Ну, почему ты молчишь? Скажи что-нибудь. Я люблю тебя. Мы будем всю жизнь вместе.
— Эх, Маринэ, Маринэ, что ты наделала. — В тихих словах Гиви прозвучали и горечь, и тоска, и безнадежность.
Чьи-то шаги послышались в конце коридора. Я опомнился и быстро ушел в свою комнату.
