— Борис Владимирович, я, кажется, недостаточно тщательно обработал пленку с фотографиями. Понимаете, волновался, торопился. Боюсь, что к весне она станет некачественной, покроется пятнами. Хорошо бы сейчас сделать увеличенные изображения. Тогда к нам не будет претензий.
Я говорил нарочито спокойным, деловым тоном, стараясь не выдать своих истинных планов.
Б. В. с сомнением посмотрел на меня, потом, после недолгого колебания, все же пленку достал.
— Только будьте предельно внимательны и аккуратны. Пленку вернете лично мне.
Вскоре мы с Петей заперлись в фотокомнате, установили на столе увеличитель и заложили в него пленку.
— Включаем? — спросил я.
— Чего тянешь, включай.
Раздался щелчок тумблера, и перед нами появилось негативное изображение: на темном фоне группа светлых пятен. Я отрегулировал фокусировку, начал менять увеличение. Изображение росло и сжималось, пятна расходились и сходились. Как получить изображение в натуральную величину? Если б я звал, что эти пятна так важны, то, фотографируя, положил бы рядом с ними линейку или хотя бы спичечную коробку.
— Ничего не выйдет, — сказал я упавшим голосом, — нет масштаба.
— Почему не выйдет? Постарайся.
— Пойми, пятна расплывчатые. Меняя увеличение, я могу подогнать изображение почти под любой ботинок. Могу под ботинок Гиви, могу под твой или свой.
Вновь я был один в своей комнате в снова думал.
Все неприятное, связанное с Гиви, концентрировалось вокруг двух отметок времени: в одиннадцать двадцать он вышел из лаборатории; в одиннадцать тридцать пять кто-то столкнул Виктора. Где находился Гиви в течение этого промежутка?
— Ну, что ж, — продолжал я думать. — Как поступают физики в таких случаях? Если экспериментальные данные приводят к сомнительным выводам, то эти данные снова и снова проверяют. Значит, и мне надо перепроверить время.
Одиннадцать двадцать — это было указано по часам Марины. Олег, как он потом мне сказал, в тот момент также посмотрел на часы. Значит, это время не вызывает сомнений.
Необходимо, следовательно, проверить цифру — одиннадцать тридцать пять. Это время показывали часы Виктора, остановившиеся, как мы решили, от удара при падении. А что если часы, испортившись при ударе, продолжали идти, например, минут десять и лишь потом остановились?
В часовых механизмах среди нас разбирался только Петрович. Меня он понял с полуслова.
— Сам думал об этом. Нет, у Бойченко часы были высшего класса, с противоударным механизмом. Если такие часы портятся от удара, то, значит, поломка серьезная, скажем, кончик оси сломался, тогда они чуть покачаются и станут. Десять минут они ходить не будут. Если сразу не стали, значит, будут продолжать нормально ходить.
Какая-то смутная мысль родилась в моей голове. Она постепенно росла, крепла, расталкивала другие соображения, выходила на первый план…
— И долго они будут идти? — спросил я, хотя ответ мне был уже известен.
— Долго ли? Пока завод не кончится, — ответил Петрович, пожав плечами.
— Но послушайте, Сергей Петрович! Завод мог кончиться ночью. Часы показывали одиннадцать тридцать пять ночи! Мы нашли Виктора после полуночи. Часы могли остановиться за час до нашего прихода. Как я раньше не сообразил?! Эти одиннадцать тридцать пять никакого отношения к моменту гибели Виктора не имеют! Надо сейчас же посмотреть, сломаны часы или нет, надо их вскрыть…
Я говорил быстро, волнуясь, чувствуя, что появился какой-то проблеск, выход из тупика.
— Погоди, не горячись. Говоришь, ночью остановились? Кончался завод, и остановились?
Петрович растерянно улыбнулся. Видимо, ему было неловко, что он сам упустил такую возможность.
— Но вскрывать часы не хотелось бы, — продолжал он, — да и Борис Владимирович не разрешит. Скажет, что трогать нельзя, вещественное доказательство, весной, мол, приедут специалисты, тогда и разберутся.
— Но, Петрович, простите, Сергей Петрович, ведь нельзя оставлять до весны лабораторию в таком состоянии. Если часы Виктора спокойно шли почти до полуночи, то с Гиви снимается самое тяжелое.
— Кажется, есть выход, — сказал Петрович минуту спустя. — Можно, конечно, попробовать завести часы и посмотреть пойдут ли? Но это не лучший способ. Во-первых, могут сказать: «Зачем крутили завод? Почему не оставили часы, как они были?». Во-вторых, пусть пойдут часы. Что это докажет? Когда они остановились, ночью или днем? Не ясно. Может, Виктор забыл их с вечера завести. А выход вот такой: помнишь, часы Виктора с календарем, через маленькое окошечко число показывают. Часовая стрелка за сутки два раза проходит циферблат, а число меняется только один раз — около двенадцати ночи. Что если, не вскрывая часов, чуть двинуть стрелки? Сдвинется число, значит, наверняка часы ночью остановились. Останется на месте — значит, днем. Потом стрелки можно вернуть в старое положение.
Я готов был расцеловать Петровича. Через несколько минут мы уже были у Б. В., и я, волнуясь и немного путаясь, изложил ему суть дела.
