В девять часов сорок пять минут приехал командир батальона Лебедев. Это был старик среднего роста, очень полный, с седой окладистой бородой. В седле он сидел некрасиво, все время держась левой рукой за луку седла. Лебедев был сравнительно мягкий человек, либерал, на солдат не кричал. Летом часто приезжал в лагерь, запрещая дежурному офицеру вызывать батальон на линию. Он сходил с пролетки, садился на стул, останавливал проходивших мимо него солдат и подолгу с ними разговаривал, разрешал во время разговора стоять вольно.
Подъехав к батальону, Лебедев громко крикнул:
— Здорово, братцы!
Батальон ответил дружно.
Прослушав ответ, он отдал команду:
— Вольно. Продолжай курить. — И с помощью двух офицеров сошел с седла.
День был солнечный. Мороз крепко пощипывал солдат за уши и носы. Солдаты подпрыгивали на месте, курили, разговаривали, а некоторые, чтобы согреться, награждали друг друга крепкими тумаками. В десять часов пятнадцать минут показался серый рысак Фиолковского, запряженный в санки, сзади скакали два офицера верхом. Недоехав до расположения батальона, Фиолковский сошел с санок и сел на ожидавшую его верховую лошадь. В седле он сидел хорошо, бодро и ровно. В это время генерал Лебедев с помощью офицеров с трудом сел на свою лошадь. Вынув шашку из ножен и скомандовав: «Батальон, смирно» — он мелкой рысью поехал навстречу начальнику гарнизона, чтобы отдать рапорт.
Подъехав к батальону, Фиолковский поздоровался. Батальон дружно ответил зазубренным:
— Здравь желаем, ваш-дитс-тво!
Батальон, имеющий шестьдесят две роты, а в каждой роте по двести пятьдесят человек, занимал почти всю громадную площадь плаца. Фиолковский проехал вдоль фронта первой роты. Вернувшись с левого фланга, он остановился на середине. Все ожидали, что он проедет вдоль фронта каждой роты, но кроме первой роты, он никуда не поехал. Постояв минуту, он приказал подойти к нему всем ротным командирам. Когда ротные собрались, Фиолковский сказал:
— Господа офицеры, в ваших ротах есть младший унтер-офицер, который позволил себе надсмехаться и издеваться надо мной, начальником гарнизона. Принятыми мерами мне удалось установить, какой он роты и как его фамилия. Но назвать его вам я не хочу. Мне желательно узнать, сознательный этот унтер или нет. Если он честный солдат и добровольно сознается, то я прощу ему его проступок, если же не сознается, я прикажу его здесь же арестовать и отдать под суд. Передайте по своим ротам все сказанное мною.
Командиры рот разошлись по своим местам и каждый передал все, что было сказано начальником гарнизона. Пятнадцать тысяч с лишним солдат стояли, как мертвые, каждый думал из нас: «Кто же это такой смельчак?» Все ждали, из какой роты выйдет виновник. Но прошло несколько минут, виновный не выходил. Генерал вторично передал приказ ротам, — результат тот же.
— Последний раз обращаюсь! — закричал генерал. — Или прощу или в тюрьме сгною!..
Батальон молчал.
Прошло еще несколько томительных минут. Фиолковский проехал вдоль фронта и снова остановился посредине батальона. Поднял руку. Батальон насторожился в ожидании услышать что-то грозное.
— Молодец, сукин сын! — вдруг закричал генерал, потрясая в воздухе кулаком. Он повернул лошадь и поскакал к ожидавшему его кучеру. Он легко и быстро соскочил с седла, бросив поводья одному из офицеров, сел в санки и уехал. На этом и закончился смотр.
На обратном пути со смотра мы смеялись над сумашедшим генералом, виновником трехдневной суматохи и необычного смотра.
В конце 1915 года в 147 и 148 запасных батальонах, был произведен отбор солдат. Из всего гарнизона, насчитывавшего около тридцати тысяч человек, было отобрано 260 человек рядовых и унтер-офицеров. Отбирали высоких, красивых, грамотных. Особенное внимание обращалось на вероисповедание: кроме православных, никого не принимали. После отбора был произведен тщательный медицинским осмотр, и всех, у кого были обнаружены хотя бы незначительные болезни, браковали и заменяли другими.
Все отобранные, в том числе я и Григорий Макаров, были сформированы в отдельную роту и, получив новое обмундирование, отправлены в Самару. В Самаре роту разместили в кавалерийских казармах, где в это время было уже много солдат из разных концов России: из Харькова, Киева, Одессы, Воронежа, Саратова, Пензы и других городов. На следующий день всех прибывших из Кузнецка выстроили около казармы и новое начальство произвело вторичный осмотр. Из двести шестидесяти человек двести четыре были забракованы и отправлены обратно. Отобранные пятьдесят шесть человек были зачислены в первую роту второго особого пехотного полка. В эту роту был зачислен и я с Макаровым, моим близким по солдатчине другом.