Когда был избит последний унтер-офицер Евсеев, все облегченно вздохнули, думая, что ужасная экзекуция закончена. Но из строя был вызван Ивановым старший унтер-офицер Молчанов. Ему было приказано раздеться и лечь на окровавленную скамью. Молчанов разделся и лег. Иванов приказал двум подпрапорщикам взять самые тонкие и прочные лозины.
Скомандовав «смирно», Иванов обратился к выстроенному батальону:
— Семь мерзавцев получили по тридцати ударов розгами за то, что они не выдали пьяниц и хулиганов, а вот этот негодяй старался защищать одного из мерзавцев. И это называется старший унтер-офицер, взводный командир! Таким негодяям не только не должно быть места среди взводных командиров, но не должно быть места и в полку. Такие люди являются внутренними врагами отечества, а поэтому я его разжалываю в рядовые и наказываю пятьюдесятью ударами розог.
Вооруженные лозами, подпрапорщики по приказу Иванова приступили к исполнению обязанностей палачей. Тонкие и гибкие, как змеи, лозины со свистом опускались на вздрагивающее тело Молчанова. Кровь стекала на скамью и землю. А лозины с каждым ударом мелькали в воздухе все чаще и чаще. После двадцати пяти ударов Молчанов потерял сознание, руки его безжизненно повисли, тело перестало вздрагивать. Но битье продолжалось. Оно закончилось только на пятидесятом ударе.
Зверское избиение солдат на станции Иннокентьевской и унтер-офицеров в Манчжурии еще теснее сплотило весь батальон и озлобило его против офицерского состава, против подпрапорщиков и фельдфебелей.
Приехав в Харбин, в первый же день в доме терпимости был сильно избит солдатами фельдфебель четвертой роты Гук, особенно прославившийся своим мордобитием. В другом доме был избит поручик Бибиков. Несмотря на все принятые Ивановым меры, установить личности солдат, избивавших Бибикова и Гука, не удалось.
На станции Куачензы нас пересадили в японский поезд. Товарные японские поезда не были приспособлены к перевозке людей, и солдаты расположились на полу вагонов, на разостланных циновках. По ночам в вагонах было очень холодно, и мы дрожали как в лихорадке. В этих условиях был пройден путь через Мукден и Ляо-Янь до самого порта Дайрена.
Во время переезда от станции Куачензы до порта Дайрена офицеры вели себя вежливо, не кричали, не ругались, не избивали, часто заглядывали в вагоны, следили за порядком и чистотой, иногда даже перекидывались с некоторыми солдатами несколькими словами. Кормили лучше, чем обыкновенно, старались показать японцами, что у нас все гладко и все в порядке.
Вот порт Дайрен. Кончен железнодорожный переезд.
Солдаты сбились кучами в дверях вагонов и жадно всматривались в бушующие волны Желтого моря. Многие еще ни разу в жизни не видели моря и с удивлением смотрели на бесконечную водную равнину. Старшие вагонов сдерживали напирающих любопытных солдат. По перону был выстроен для встречи русских почетный военный караул японцев.
Поезд остановился. Японский военный оркестр заиграл марш. Солдаты с закинутыми за спины ранцами по команде ротных командиров быстро выскакивали из вагонов и выстраивались в колоннах по-ротно.
По команде «смирно» — полк замер. С правого фланга показалась группа русских и японских офицеров во главе с полковником Дьяконовым и Дайренским генерал-губернатором.
Маленький, плюгавый, с выпяченными вперед большими желтыми зубами, с лицом мопса, генерал-губернатор остановился перед развернутым полковым знаменем, которое держал знаменщик Сабанцев Василий.
Голова Сабанцева была на одном уровне с древком знамени и трудно было понять на что смотрит генерал-губернатор, на знамя или на знаменщика.
Богатырская фигура Сабанцева, рост которого равнялся трем аршинам и двум вершкам, удивляла всех. Японский генерал был просто ошеломлен гигантским ростом солдата.
Подойдя вплотную к Сабанцеву, генерал приподнялся на носках и долго смотрел в подбородок вытянувшегося в струнку знаменщика. Генерал запрокинул голову назад, так что фуражка еле-еле держалась на голове, а поднявшийся вверх козырек фуражки был на одном уровне с ремнем, охватывающим талию Сабанцева.
Посмотрев на приподнятый подбородок Сабанцева, генерал, постепенно опуская голову, тщательно начал осматривать шинель знаменщика, сшитую в Самаре по особому заказу, так как ни одна готовая шинель, имеющаяся на военном складе, Сабанцеву не годилась.
Осмотрев шинель Сабанцева, генерал долго смотрел на сапоги знаменщика. Длина следа у Сабанцева, без всякого преувеличения, была равна сорока сантиметрам. Сапоги, с которыми хозяйственной части полка не мало было хлопот, были сшиты для него, как и шинель, по специальному заказу. Прежде чем сшить сапоги, пришлось делать специальные колодки, так как ни одни колодки, имеющиеся в магазине и у самарских сапожников, к ногам Сабанцева не подходили.