Прибегают к крайней мере: войска разделяют. Их механически разрубают пополам. Тех, кто сдается без всяких условий, переводят в ля‑Курно и Фельтен, где устраиваются попойки и кутежи, заканчивающиеся скандалами и побоищами. Неукротимых, сознательных оставляют в ля‑Куртине, и они объявляются бунтовщиками. Их 11 000 человек. Это — крепкий блок, человеческая монолитная гора. Исключительные меры соблазна отрывают от этой горы маленькую песчинку в 70 человек. Остальные подчиняются суровой, четкой дисциплине, не допускающей ни малейшего уклонения в сторону, ни единого послабления. Они запрещают употребление алкоголя. Поразительный контраст создается между сознательными и прямодушными «бунтовщиками» ля‑Куртина и лакеями, которые сознательно вернулись в состояние рабства и важничают в ля‑Курно. Ля‑куртинский Совет снова и снова требует от эмиссаров[4] империализма:
— Отправьте нас в Россию. Мы клянемся, что выполним наш воинский долг на родине!..
Некий Ворков приезжает из Петрограда специально за тем, чтобы проповедывать солдатам пассивное повиновение. Тот же ответ! Является поп и начинает уговаривать своим медоточивым, елейным голосом.
— Раскайтесь и исповедуйтесь в великих прегрешениях своих!
Его гонят прочь.
— Можете убить нас, но не победить!
Быстро пройдем мимо целого муравейника подставных лиц: шпионов, доносчиков, провокаторов, из коих каждый тянет свою веревочку и проводит свою личную политику в этом грязном деле. Солдаты из ля‑Куртина все больше и больше походят на окопавшуюся на бранном поле рать, которую окружили со всех сторон, и которая ни за что не хочет сдаться.
Им говорят:
— Вы позорите военный мундир!
Они отвечают:
— Мы знаем лишь честь человеческой личности!
Им говорят:
— Вы обманули нас! Вы — изменники!
Они отвечают:
— Нас обманули! Мы — жертвы!..
Надо понять моральную высоту этого пассивного восстания и вдуматься в сопутствующий ему глубокий внутренний кризис.
Русские солдаты долго колебались, много спорили. Несмотря на то что слова «русская революция» жгли их со знание, и что сердца их были переполнены, как никогда до сих пор, они не разрешали себе действий, на которые их толкали те или иные импульсы[5], и не поступали, как фанатики, которые окончательно потеряли власть над собой. Их никоим образам нельзя было бы обвинить в агрессивных действиях.
Их основная мысль сводилась к следующему:
— Ввиду полного переворота, совершившегося в нашей стране, мы имеем полное право располагать собой так, как нам это угодно. Состоявшееся соглашение потеряло свою силу, потому что те люди, пред которыми мы обязались — и которые обманули нас самым возмутительным образом! — сброшены со своих высоких постов. Наши старые господа полетели вверх тормашками, и от их былого величия ничего не осталось. Наша судьба радикально, изменилась одновременно с тем, как раскрылись наши глаза. Мы не продались навсегда. Мы — не скот, который может быть куплен на убой любым мясником. Мы не желаем погибать потому только, что Николай II позаримся на Константинополь и вместе с тем нуждался во французском золоте. Нам нет дела до того, что английский империализм желает сохранить свое владычество на морях, и что немецкий империализм стремится сломить эту гегемонию. Нас не касается, что Соединенные Штаты хотят заграбастать как можно больше денег, и что о том же мечтают все металлургические, шерстяные, свиные, и всякие другие некоронованные, но всемогущие короли мира. Мы имеем полное право аннулировать сделку, согласно которой нас продали вместе с потрохами, и стремимся к тому, чтобы восстановить попранную справедливость!
Основная же мысль офицеров была такова:
— Революция? Браво! Да здравствует свобода! Но необходимо все же, чтобы вы продолжали войну на пользу и преуспеяние правительств Англии, Франции и Италии. Если вы не будете больше воевать, то, во‑первых, окажетесь изменниками, во‑вторых, вонзите нож в спину революции, а, в‑третьих, французская артиллерия научит вас уму-разуму, отправив кое-кого на тот свет.
Как все здоровые духом и рассудительные люди, которые желают знать и выполнять свои прямые обязанности, русские солдаты долго спорили между собой, — но об этом я уже говорил. Я подчеркиваю, что они спорили во время штурма форта Бремона не из трусости, не под влиянием страха, а только потому, что хотели уразуметь истинный смысл своих действий и поступать вполне обдуманно. И вот вам доказательство: неокончательно убежденные и плохо осведомленные об истинном положении вещей, они не позволили себе принять окончательное решение и заключили свои дебаты следующим заявлением: «Мы пойдем в бой! Мы выполним все то, что офицеры прикажут нам».
И стройными рядами пошли на бойню...