Леша лег в постель, исполненный ледяного спокойствия. Теперь он точно знал, что с ним происходит. Он распадался, как тела тех беспечных дурачков из диафильма, которые не спрятались от ядерного взрыва. Он умирал от лучевой болезни. Хоть бабушка и запрещала злым врачам делать ему рентген, и телевизора у них не было, и к отравленным водам реки он даже близко не подходил, его все-таки зацепили невидимые смертоносные лучи. Бабушка говорила, что и молоко бывает радиоактивное, и хлеб, и даже дождь — вдруг тучу из Чернобыля принесло.
Но, скорее всего, радиоактивной была та подвальная тварь. Она ведь запросто могла оказаться мутантом, радиоактивным мутантом, выползшим из какого-нибудь могильника ядерных отходов. Зря бабушка боялась, что «сталинку» рано или поздно расселят, и им придется переезжать в спальный район, где каждый второй дом — тут бабушка обычно делала паузу и показывала два пальца, — построен на таком могильнике. Радиация сама к ним пришла…
И раз Леша умирал, то все стало ненужным. Больше не надо хорошо учиться, чтобы поступить потом в институт, а не в ПТУ на дворника, как пугала бабушка. И бабушку тоже не надо больше бояться. Можно даже сейчас не спать до самого утра, включить свет и читать книжку, или вообще клеить кораблики. Можно делать что хочешь, и пусть бабушка ругается, все равно это скоро кончится, и она будет плакать и всем расхваливать Лешу, а он умрет и встретится в раю с мамой, которую погубили врачи. Бабушка говорила, что все дети попадают в рай, и это весомый аргумент в пользу того, чтобы умереть до восемнадцати.
Как раз наступили выходные, и два дня Леша пролежал у себя в комнате на диване, морально готовясь к тому, как скажет бабушке, что ему больше не надо в школу. За окном шуршал дождь, стучали по карнизу капли, и бабушка не гнала Лешу, как обычно, «дышать воздухом». Под диваном доходили до кондиции утащенные с кухни помидор с подкисшим бочком и несколько кусков зеленоватой колбасы.
Утром понедельника бабушка, как обычно, вошла в его комнату одновременно со звоном будильника. Она отдернула занавеску, и холодный свет осеннего солнца хлестнул Лешу по лицу. Леша вскрикнул и закрылся одеялом. Больно было не только глазам, кожу тоже словно ошпарило.
— А ну вылазь! Чего это ты… — бабушка осеклась, глядя на послушно опустившего одеяло Лешу, и прижала руку ко рту. Потом быстро задернула занавески и сказала: — Вот что… Давай сегодня ленивый день устроим. Помнишь, как в садике?
— Как мама устраивала? — настороженно прошепелявил Леша. Язык как будто распух и ворочался с трудом.
— Как мама, как мама… Полежи сегодня, выспись…
Стукнула дверь, потом Леша услышал, как бабушка говорит с кем-то за стенкой. Собеседника слышно не было — значит, по телефону. Телефон стоял в коридоре, на тумбочке, но когда бабушка не хотела, чтобы Леша подслушивал, она уносила его на кухню — длины шнура хватало. Хотя все равно было слышно.
Бабушка долго говорила, потом долго молчала — слушала, — потом, кажется, начала спорить. До Леши долетали возмущенные возгласы: «Как это не бывает, как это не бывает? А я вам говорю…» Потом что-то грохнуло, звякнуло, бабушка закричала: «Жулик! Все вы жулики! Шарлатаны! Убийцы!» И стало тихо.
Леша перевернулся на живот и сразу провалился в сон. В последнее время ему постоянно хотелось спать.
Так, на грани сна и яви, прошло сколько-то дней. Леша лежал у себя в комнате на диване, в приятной полутьме. Иногда выползал на кухню, отыскивал в холодильнике прокисшее молоко или гнилую картофелину и быстро, пока бабушка не увидела, съедал. Потом снова спал. Слышал сквозь сон, как бабушка монотонно бормочет молитвы. Во время одного из путешествий на кухню Леша заметил, что куда-то пропало овальное зеркало, висевшее в коридоре над тумбочкой с телефоном. Во время другого — что постельное белье покрылось темной слизью и липнет к телу. Хотя так было даже приятнее. Только мешались какие-то очень крупные и твердые крошки, впивавшиеся в бока. Одну он нашел и долго рассматривал. Кажется, это был человеческий зуб.
Наконец ему стало лучше, и чесаться все стало меньше, и почти прошла неодолимая сонливость. Леша проснулся вполне бодрым и сразу учуял восхитительный запах влаги, мокрой земли, прелых листьев, дождевых червей и гниющего дерева. И мусоропровода. И размокшей штукатурки и плесени — где-то совсем рядом был открытый вход в подвал. Леша вспомнил пар над водой, тянущиеся вдоль стен жаркие трубы, уютные темные закутки и ходы, в которых всегда можно было спрятаться. И ему вдруг так остро захотелось на улицу, под дождь, в подвал, словно он просидел взаперти целый год, а то и больше. Леша скатился с дивана, просочился в коридор и тихонько, чтобы бабушка не услышала, направился в прихожую.
Бабушка услышала. Она проскочила у него под боком и загородила собой дверь:
— Ты куда? Нельзя, Лешенька!
Леша недовольно забурчал.
— Никак нельзя, Лешенька. Люди-то что скажут, а? — Бабушка подняла на него жалобный взгляд, всхлипнула. — Люди что скажут?