Наш двор полностью

Леша был храбрым и с силой воли, но больше всего на свете боялся трех вещей: глистов, вшей и лишая. Про глистов бабушка ему часто рассказывала: как они грызут печень и разрастаются на много метров в кишках у тех, кто не моет руки и подбирает всякое с земли. И как однажды у бабушкиной знакомой пошел ртом длинный-длинный червь-солитер, и она наматывала его на карандаш, потому что если оборвется и хотя бы маленькая частичка останется внутри — червь вырастет заново.

Вшей у них регулярно искали в школе. Медсестра приходила прямо в класс, копалась в головах у всех по очереди, и если находила — это был страшный позор для завшивленного. От него потом шарахались, говорили, что он вшивый, не моется, спит под забором и наверняка обчищает карманы в раздевалке, как все неблагополучные. Леша даже представлять себе боялся, что с ним сделает бабушка, если узнает, что у него вши. Ее передергивало от одного этого слова, и она тут же принималась вспоминать, как у нее в детстве были вши, и у всех ее братьев и сестер были вши, потому что жили бедно, не то что Леша сейчас, а когда вшей вычесывали на тряпку, тряпка шевелилась…

Но хуже всего был лишай. От него лысели и покрывались зудящей коростой, и волосы больше никогда не отрастали назад, потому что лишай был стригущий. Так, по крайней мере, говорила бабушка, когда запрещала Леше трогать дворовых кошек. Кошки и правда были с проплешинами, в каких-то болячках, у многих текло из глаз и носа. Дотронешься до такой — и заразишься, будешь чесаться до умопомрачения, кожа потрескается, и волосы полезут клочьями. А начинается лишай с шелушащегося пятна, это Леша прочел в бабушкиной «Медицинской энциклопедии» и запомнил намертво.

В том, что от неведомой твари из подвала запросто можно подцепить лишай, Леша не сомневался. И было даже страшно подумать о том, чем могут болеть такие, как она. Может, от ее подземного лишая крошатся кости, или вытекают глаза, или все тело покрывается гниющими наростами, или отваливаются нос, уши, потом пальцы… Леша читал в бабушкиной страшной энциклопедии, что при какой-то болезни они точно отваливаются.

Несколько дней Леше удавалось прятать расползающееся по руке пятно от бабушки. В школе он заматывал кисть носовым платком, натягивал рукав до самых пальцев. Все надеялся, что само как-нибудь пройдет.

Но перед очередным обедом бабушка преградила ему путь на кухню:

— Руки вымыл? Покажи!

Наивно упорствуя перед лицом катастрофы, Леша показал только правую, а левую спрятал за спину. Бабушка ухватила его за локоть, ткнув сухим острым пальцем прямо в ту чувствительную точку, где проходит нерв. Леша ойкнул и подчинился. Бабушкины брови взлетели выше очков, а подбородок с четырьмя — Леша считал, — седыми волосками мелко затрясся.

— Это что? Это как? Ты почему не сказал?!

Шелушащаяся красноватая корка уже перешла на предплечье.

Пришла тетенька-врач из поликлиники — бабушка наврала по телефону, что у Леши вдобавок к корке температура поднялась. То есть не наврала, а сочинила, взрослые не врут. Леша терпеливо держал под мышкой градусник, пока врачиха, надев очки и вывернув колпак настольной лампе, изучала его левую руку. Потом она посмотрела на градусник, покачала головой и сказала, что у Леши, скорее всего, чесотка.

— А не лишай? Вот тут, смотрите, похоже. — Бабушка положила на стол растрепанную «Медицинскую энциклопедию». — Точно не лишай у него?

— Вы бы лучше псориаза боялись, — процедила тетенька-врач, и Леша подпрыгнул — не хватало, чтобы они с бабушкой еще и псориаза начали бояться. — Скорее всего, чесотка.

Бабушка облегченно выдохнула.

— Ну, чесотка — это не страшно. У Светочки моей тоже была в детстве, мазями вылечили. Слава Богу, слава Богу… Я ему все время напоминаю: помой руки с мылом. Не моет! Он у меня вообще страшный грязнуля. Вы ему скажите, что чесотка — это болезнь грязных рук!

— Угу, — кивнула тетенька-врач и ушла в ванную.

— Ба, а мама что, тоже грязнуля была? — беспечно спросил Леша.

Бабушка ахнула и ударила его по губам:

— Не смей!.. Не смей никогда так о матери покойной говорить!

Леша молча облизал губы и шумно втянул соленую слюну с кровью. Бабушка опять ахнула, сунула ему платок, а сама подошла к иконе на полочке и шепотом попросила у нее прощения за то, что сироту нечаянно обидела.

Вернулась врачиха, отдала бабушке рецепт и стала одеваться. Велела больше ее не вызывать, самим приходить через две недели в поликлинику, если мазь не поможет. И обязательно всю Лешину одежду, постельное белье постирать и прокипятить. Бабушка кивала и благодарила своим специальным голосом для чужих, таким тоненьким и ласковым, и вынесла врачихе кусок пирога с вареньем. Потом закрыла дверь и хмыкнула:

— Ишь, цаца…