— И слава богу, — сказала Авигея.
Вера так удивилась, что даже плакать перестала, а потом и совсем успокоилась.
И вот теперь тот самый мальчик, единственный и любимый, смотрел на старую Веру из зеркала. Она даже имени его не помнила, но в груди ее ворохнулось горячее, не остывшее, получается, за все эти годы, и все смутные опасения, воспоминания о том, что когда-то гадалка ее о чем-то предупреждала, растаяли в этом горячем, как масло.
Мальчик протянул из зеркала руки, положил их Вере на плечи. Ладони у него были прохладные и очень мягкие, будто в них совсем не было костей. Вера вдруг вспомнила медуз на Черном море, ее однажды возили туда родители, в какую-то здравницу. Слепило солнце, все маялись животом, медуз выносило на берег, и они лежали беспомощными желейными кляксами, Веру звали купаться, а она сидела на камне и выводила карандашом в блокноте: «Возлюбленный мой Юра…»
— Юра!.. — выдохнула Вера и потянулась ему навстречу.
Медузьи щупальца оплели ее и стали затягивать во что-то прохладное, упругое и одновременно податливое, как холодец. Вера, упираясь, вцепилась руками в стол, загремели падающие на пол баночки и безделушки. Щупальца обхватили ее лицо, зажали рот и нос, стало нечем дышать, что-то больно обдирало кожу на боках. И снова поплыло перед глазами Черное море, закружились вокруг бесчисленные огромные медузы, а среди них плавал Юра и улыбался…
Когда встревоженные ночным шумом коммунальные старушки все-таки решились заглянуть в ее комнату, Веры там не оказалось. Туалетный столик был опрокинут, зеркало разбито, а на резной раме запеклась кровь. И еще в комнате почему-то слабо пахло морем.
Той же ночью младший сын инженера Панкратова из дома с аркой, выйдя на кухню попить, увидел в круглом настенном зеркале в коридоре свою мать, год назад умершую от разрыва аневризмы. Мать улыбалась ему дергающимися губами и как будто хотела что-то сказать. Мальчик притащил из кухни табуретку и попытался залезть на нее, чтобы добраться до зеркала, но табуретка оказалась колченогой, и он упал. На грохот прибежала бабушка и тоже увидела в зеркале искаженное, растянутое лицо невестки. Она оттащила внука, сорвала зеркало со стены и с перепугу выбросила его в окно.
А учителю химии Гелию Константиновичу привиделась его дочь Лиза, которую он в пылу ссоры выгнал однажды из дома за вечные пьянки, и она замерзла под забором, то есть буквально — уже начинались заморозки, она пьяная уснула под кирпичной оградой у голубиного кладбища, заболела двусторонней пневмонией и умерла через неделю в больнице. Теперь Лиза, такая же помятая и дерганая, как обычно — с похмелья, наверное, — тянула к нему дрожащие руки. Кажется, она его простила.
— Лизонька… — зашептал, роняя в бороду слезы, Гелий Константинович и сам шагнул в ростовое зеркало, перед которым его жена, подрабатывающая шитьем, обычно устраивала клиенткам примерки.
Утром жена обнаружила смятую постель, одинокий шлепанец у зеркала и — никаких следов Гелия Константиновича. Все его вещи и документы лежали на своих местах, дверь была заперта изнутри. Не хватало только самого учителя, второго шлепанца и еще полосатой пижамы, в которой он обычно спал.
Всю ночь, пока двор лихорадило, Досифея просидела без сна за картами. Другие гадалки разбежались по дальним углам квартиры, попрятались за ширмы, лишь изредка кто-нибудь из особо смелых — чаще всего Матея — прокрадывался на цыпочках по коридору и приникал к закрытой двери послушать. Шлепали по столу карты, а Досифея ругалась полушепотом распоследними словами — кто бы мог подумать, что она, степенная дама с гладким кукольным личиком, вообще умеет так ругаться.
Пелагея забылась пугливым полусном на диванчике, прижимая к себе дочку, и ей все чудилось, что вокруг бродит Ряженый, напяливший личину мужа Васеньки, поправляет криво сидящее лицо, наклоняется, дышит в ухо…
Досифее все выпадали холодный гость и заколотое дитя, а между ними мелькал шут с зеркалом. Он открывался в раскладе внезапно, будто сам по себе, без ее участия, и Досифея била его с размаху первой подвернувшейся картой — все ждала чумную царевну, но она не приходила, пряталась где-то в глубине колоды. Шут соскальзывал со стола, Досифея, ругаясь в бессильной ярости, ползала на четвереньках по ковру, искала его, но не находила — а при следующем раскладе он снова выскакивал сам по себе в самый неожиданный момент. Наконец, уже ближе к рассвету, Досифея зажала карту с шутом пинцетом из косметички Пистимеи и сожгла над восковой свечой.
Раскинула карты снова — и шут с зеркалом выпал шестым. Его ухмылка как будто стала еще шире.
Окна дома напротив вспыхнули алым, отражая первые лучи солнца. У соседей снизу по-петушиному закукарекал будильник. Досифея отложила карты и ругнулась напоследок так, что приникшая к замочной скважине Матея покраснела до ушей. Потом попробовала встать, но ноги не слушались, а все предметы в комнате превратились в расплывчатые пятна и закружились набирающей скорость каруселью. Досифея рухнула всем своим большим мягким телом на ковер и моментально уснула.