К их соседу Рему Наумовичу относились совсем по-другому. Рем Наумович тоже был человеком пожилым, инженером на пенсии, но сохранил гибкость ума, почти юношеский энтузиазм и, что самое главное, страсть ко всяческому изобретательству и рационализаторству. Он постоянно писал в газеты и журналы, в рубрики «Маленькие хитрости» и «Домашний мастер», а если его советы публиковали — вырезал их и бережно хранил в особой папке. К примеру, для безопасного хождения по льду Рем Наумович придумал приклеивать к подошвам сапог наждачную бумагу. Мух и комаров инженер советовал истреблять бадминтонной ракеткой, обмотанной липкой лентой, — это было гораздо эффективнее, чем караулить каждое залетевшее в дом насекомое с мухобойкой или ждать, пока они сами сядут на ленту. А рачительным хозяйкам рекомендовал положить почти пустой тюбик с кремом или зубной пастой на доску и с усилием прокатить по нему от нижней части к крышечке чем-нибудь цилиндрической формы — например, батарейкой, — чтобы сберечь и легко выдавить оставшуюся порцию ценного вещества. Для любимого кота Барсика Рем Наумович соорудил лесенку в одну доску от земли до своей форточки, а форточку оборудовал вращающейся дверцей, которую зимой можно было с легкостью заменить особой заслонкой, чтобы избежать потери тепла. Детей изобретатель обучал удивительным фокусам вроде того, как протолкнуть в бутылку яйцо, и почитался колдуном, но добрым.
Одно время кое-кто в нашем дворе был уверен, что Рем Наумович сойдется с другой обитательницей коммуналки на первом этаже, легчайшей старушкой Владленой Яковлевной. Уж очень хороша была Владлена Яковлевна с ее безупречной осанкой, всегда уложенной волосок к волоску прической и мечтательным, юным взглядом. И Рем Наумович с ней был неизменно галантен, чинил в ее комнате шкафчики, вкручивал лампочки и устроил на карнизе для штор веревочный механизм, чтобы их можно было открывать и закрывать, дергая за шнурок. Даже имена у Рема Наумовича и Владлены Яковлевны удачно сочетались, и она в честь Ленина была названа, и Рем расшифровывалось как «революция мировая». И что самое главное, так у них было бы целых две комнаты, это же почти настоящая отдельная квартира… Но что-то не заладилось — может, Владлена Яковлевна посчитала дело слишком хлопотным, может, они и вовсе не собирались выходить за рамки простых любезностей, а дворовые свахи-любительницы сами все за них придумали.
Две комнаты, то есть почти настоящую отдельную квартиру, занимали другие жильцы коммуналки, семья Кузиных. Правда, им все равно было там тесновато впятером. У Кузиных было трое сыновей, удивительно между собой похожих, чернявых, губастых, с лицами довольно нахальными или, как говорили у нас во дворе, «протокольными». Но в целом братья были вполне безобидными пацанами, и в детскую комнату милиции попадали не чаще остальных несовершеннолетних обитателей барака. Все, за исключением разве что родителей, постоянно путали их и называли собирательно: Артем. Братья Кузины давно к этому привыкли и откликались, хотя Артемом был, понятное дело, только один из них, средний. Кстати, именно он подговорил остальных ребят из барака проучить Люсю Волкову из дома с аркой, решив, что это она разорила их тайник за вынимающимся кирпичом. Но от Люси быстро отстали после того, как ее папа побеседовал с ними по-человечески.
Еще одна комната, у самого туалета, уже много лет была заколочена. Там провалился пол, да и размерами комнатушка была не больше кладовки, поэтому претендовали на нее только Кузины, и то безо всякого энтузиазма — изредка писали в ЖЭК, где от них вяло отмахивались. А когда-то, еще до того, как плесень окончательно съела доски, там жили старик и его внучка. Уже никто не помнил, как звали того старика, но рассказывали, что вида он был необыкновенного, как на дореволюционных фотографиях, и даже носил бакенбарды. По слухам, он был не то бывшим генералом, не то академиком, много лет отсидевшим в лагерях. Сам старик ничего о себе не рассказывал, жил тихо и умер тоже тихо, в любимом кресле с резными подлокотниками, которое занимало едва ли не половину комнаты. Внучка проснулась утром и увидела, что он сидит в своем кресле с почерневшим лицом и вывалившимся языком. А через неделю после похорон соседи услышали из комнаты жуткие хрипы, вбежали туда и увидели, как внучка бьется в том самом кресле, хватаясь руками за горло. Ее подняли, уложили на кровать, и она сразу затихла, а на шее у нее проступили темные кровоподтеки. После чаю с водкой и компрессов внучка шепотом рассказала, что впервые со смерти деда села в его кресло — и увидела его самого, уже изрядно подгнившего. Он молча ухватил ее за горло костяными пальцами и начал душить, а в его пустых глазницах тлели зеленоватые огоньки… Кресло в тот же день выбросили, засунули подальше в темную щель между бараком и жэковским особняком, а внучка вскоре уехала, никому не сказав новый адрес. Кресло долго гнило среди битого кирпича и сныти, самые отчаянные смельчаки из дворовых детей садились в него на спор, но мертвеца больше никто не видел.