Столб яркого света упал сверху прямо на Опарыша, окружил его серебристо-белым сиянием. И, неловко вытянувшись по швам, бездомный начал видоизменяться. Его голая большая голова, из-за размеров которой самые наблюдательные и образованные подозревали у Опарыша легкую форму врожденной гидроцефалии, совсем раздулась пузырем, удлинились тощие конечности, потемнели и разлились лишенными зрачков лужицами темной слизи дикие круглые глаза. Спустя несколько секунд Опарыш уже ничем не отличался от своих собратьев, заявившихся к Досифее в гости, только на его землисто-бледной коже то тут, то там виднелись шрамы и грубые швы. Опарыш выпрямился, взглянул Досифее прямо в глаза — прямо как тот, на чердаке, — раздался сухой щелчок, и все исчезло — и бездомный пришелец, и столб серебристого света. Досифея опустилась на парапет и, сама того не замечая, принялась медленно жевать холодную котлету…
Пожилой инженер Рем Наумович потом говорил, что это, по его мнению, самая правдоподобная история из всех, происходивших у нас во дворе. И он скорее поверит в агента инопланетной цивилизации, который, попав в лапы отечественной медицины, сошел с ума, забомжевал и с горя начал потрошить крыс, чем в то, что, к примеру, найденные в подвале барака кости, полтергейст и его, Рема Наумовича, персональный туалет были как-то связаны между собой. Павел Гаврилович, которого за хорошее поведение выписали из психбольницы раньше обычного, говорил в сердцах, что Досифея дура, и нельзя было их вот так просто отпускать. Может, Опарыш потрошил крыс не потому, что его самого потрошили и он спятил, а потому, что это их стандартные методы изучения живых организмов? Вон, опять же, в Америке сколько случаев, целые стада коров выпотрошенными и обескровленными находят… Павлу Гавриловичу возражали, что другие-то вроде бы никого не потрошили, а взаимодействовали с живыми организмами иными способами и просто хотели забрать Опарыша, всячески намекая на то, что их собрат повредился — умом, телом ли, неважно, поди пойми это по их картинкам.
— Вроде бы!.. — поднимал палец кверху Павел Гаврилович. — Вроде бы! И самое главное, — он переходил на шепот и озирался: — Как бомж-то наш вообще от тех ученых сбежал, а? Скольких положил? Не задумывались?..
Маргоша из дома у реки, Настя из соседнего двора и Сеня из дома с мозаикой проснулись как ни в чем не бывало. О времени, проведенном в таинственном сне, они ничего не помнили, но были очень голодными и пребывали в отличном настроении. У Маргоши само собой прошло косоглазие, у Сени больше ни разу не было астматических приступов, а Настя, которая до впадения в необъяснимую летаргию довольно сильно заикалась, стала тараторить скороговорки лучше всех в классе.
Игрушки и искалеченные трупики перестали появляться у нас во дворе, но Рем Наумович еще долго не решался поставить лесенку для Барсика обратно и выпустить кота на прогулку.
В тот год мы уже смирились с тем, что все вокруг меняется, и эти перемены нам не по нраву. «Сталинку» у реки перекрасили в гнусно-розовый, а заброшенный дом по соседству, в котором подростки из нашего двора десятилетиями устраивали посиделки, и вовсе снесли. Умерла Владлена Яковлевна из барака, тяжело болели свидетель НЛО Павел Григорьевич и коммунальные старушки Надежда с Раисой. Те, кто помоложе, разъезжались — переселились неведомо куда, возможно, даже в Новые Черемушки, братья Кузины, Лариса с Наташкой и инженер Панкратов со всем семейством. Анжелка ушла от Вовки-Лося и забрала сына, немецкую школу зачем-то переименовали в гимназию. Крохотную булочную, ту, что справа от арки, переделали в коммерческий магазин — его называли «комок», и вместо булок и буханок, мягкость которых можно было проверить с помощью специальной ложки на веревочке, там теперь продавалось все на свете, от разноцветных колготок до чипсов, тоже разноцветных. Почти все тополя повалил первый в Москве ураган, а оставшиеся вырубили. Голубиное кладбище разорили и построили на его месте гаражи — машин стало гораздо больше. Их притащили за собой в наш двор многочисленные новые, пришлые жильцы — простые и хваткие, непохожие на тех чудаковатых обитателей старого центра, к которым мы привыкли. Они устраивали в квартирах перепланировки, не здоровались с соседями и установили в арке шлагбаум. Сказали, «от чужих» — как будто они здесь уже были свои.