— Постараюсь, — буркнула я, пиная ногами листья. Его уходящая спина, казалось, служила мне немым укором. Я чувствовала себя виноватой перед ним. Хотя, в чём была моя вина? В том, что Шестов что-то там себе напридумывал? Нет, всё же в том, что я постоянно извиняюсь, как слабачка. Хорошо, что впереди два выходных, за которые я смогу абстрагироваться от этой ситуации. И смогу вновь смотреть ему в глаза, не вспоминая Шестова, выкручивающего моё запястье, его слова о Тамаре, унизительное “покажешь грудь”. Мерзкое чувство вины, сопряжённое с уязвлённостью, я не могла избавиться от него всю короткую дорогу до дома.
И только придя домой я вспомнила, что он ничего не сказал о фотографиях. И это меня уязвило больше всего.
— Можно тебя на минутку? — Гром нагнал меня, когда я подходила к школе. Я невольно отметила, как грациозно он двигается. Как опасное хищное животное, пума или рысь. Было в нём что-то опасное, звериное.
За выходные, проведённые с Тамарой, пятничный инцидент, казалось бы, рассосался. Как и синяк на запястье. Я не сказала ей о фотографиях, просто забрала копии. О произошедшем тоже умолчала, не желая лишний раз расцарапывать себе душу воспоминаниями о Николае Владимировиче. Мы ловили последнее летнее тепло, бродя по набережной, ели мороженое в уютной уличной кафешке, прокатились на последнем трамвае, едущем в депо. Потом пешком шли до её дома, шарахаясь каждой мелькнувшей тени, рассказывая страшные истории, замирая от страха и тут же громко смеясь. У неё дома мы смотрели старые голливудские фильмы, поклонницами которых мы обе оказались, объедались чипсами, устраивали бешеные танцы под Blur и Arctic Monkeys — Тамара от них фанатела, громко и фальшиво подпевая. И вот в понедельник Гром напомнил мне о своих долбанутых дружках.
— Я их внатуре урою, — сказал он с тихой яростью, — Им это с рук не сойдёт.
Сейчас Гром казался мне легковоспламеняемым предметом. Одно моё неосторожное слово могло стать искрой, из которой разгорится неукротимое пламя его ярости. Я представила, что его исключают из школы по вине моих обидчиков и поморщилась — этого нельзя было допустить.
— Не надо, — осторожно сказала я, глядя ему прямо в глаза, наблюдая, как расширяется и сужается чёрная точка зрачка. Его серые глаза напоминали бушующее море в грозу, — Как было у Маяковского — инцидент исперчен.
Гром вздохнул. Море в его глазах немного посветлело.
— Меньше эмоций — больше слов, Гром. Даже с такими, как они, можно договориться.
— И что, удалось тебе с ними договориться? — он снова начал закипать.
Я сникла. Крыть было нечем.
— А откуда ты узнал? — спросила я, вспомнив, что школьный двор в тот день был пуст.
— Маринка Белова видела вас из окна, она в кабинете физики дежурила. А мы с ней живём в соседних квартирах, — немного замявшись, пояснил Гром.
— Оставь их. Правда, Кирилл, не надо. Всё забылось.
Гром уставился на меня тяжёлым, как якорь, взглядом. Я мужественно терпела эту игру в гляделки, сконцентрировавшись на его меняющихся зрачках.
— Ладно, пускай живут, — нехотя сказал он наконец, — Руки ещё марать о такую грязь, — он сплюнул и достал сигареты, — Ты не куришь?
Я покачала головой. Попросив разрешения, он закурил. До школы мы шли в полном молчании, разделившись у входа. Он остался докуривать, а я вошла в здание, на ходу расстёгивая куртку. До урока оставалось меньше пяти минут, а, как все уже заметили, Николай Владимирович никогда не опаздывал. Конверт с фотографиями по-прежнему лежал в сумке, погребённый под учебниками и тетрадями. Мне почему-то было страшно открывать его и вновь смотреть на злополучные снимки. Я проскользнула в класс и быстро села на своё место. Тамара зевала, заткнув уши плеером.
— Ты чего такая сонная? — спросила я, когда она отложила наушники.
— Папа мне фотошоп установил, и я до четырёх утра изучала его функции. Отличная программа, — она широко зевнула и потерла заслезившиеся глаза, — Так что к зарубежке я не подготовилась. хоть бы Колян Владимирович не спросил, хоть бы пронесло, — она скрестила пальцы.
Этот урок Николай Владимирович решил начать с выборочного опроса. Он задавал какой-нибудь простенький вопрос по прошлым темам и что-то отмечал в своём блокноте. Меня, как и Тамару, миновала чаша вопросов, и вот все уже слушали новую тему. Сегодня он вёл себя не так сдержанно, как обычно, много шутил и отступал от темы урока, чтобы рассказать нам о рейвах 90-х или о композиторе Вайндберге. Все названные им имена я записывала, чтобы потом ознакомиться. Не потому, что хотела произвести на него впечатление, скорее я хотела понять, что близко его душе и почему. Банальная влюбленность в учителя, скажете вы. Но я не чувствовала себя такой уж влюбленной, я тянулась к нему, как цветок к солнцу, он олицетворял для меня красоту и жизнь. Ту жизнь, к которой я хотела прикоснуться. Где говорят о моих любимых книгах, с лёгкостью цитируя целые куски, где нет плоских шуток и мерзкого слова "надо". Да, максимализм цвел во мне буйным цветом. Но вместе с тем я понимала, чего хочу и жду от жизни.
