Распускаю волосы, укладываю длинную челку так, чтоб максимально закрыть пострадавшую часть лица, снова мажу губы кремом. Черт, у меня даже косметики никакой нет! Не пользовалась никогда же! А пора бы начинать…
Смотрю на себя в зеркало, с огорчением убеждаясь, что ухищрения мои привели лишь к тому, что вместо двадцати трех лет я на восемнадцать смотрюсь. Немного измученных, правда, затисканных, но восемнадцать.
И как это я совсем недавно уныло размышляла о возрасте и раннем старении?
Сейчас бы за совершеннолетнюю сойти…
Безразмерная футболка и джинсы-бойфренды в стиле девяностых зрительно еще уменьшают возраст. Ох… Ладно. Ладно.
— Маленькая, ты как там? — в голосе Камня искренняя обеспокоенность, — час уже моешься…
Час? Это как такое могло произойти? Только же зашла!
А сколько мы вообще тут времени провели?
Пытаюсь прикинуть и не могу.
— А сколько времени сейчас?
— Шесть вечера уже.
Ого…
Мы тут, в гостях, больше четырех часов. Из них три — наверху…
Неспроста нас Демид Игнатьевич кроликами назвал!
Позорище.
Можно я тут побуду?
— Маленькая… — Камень аккуратно открывает дверь, я смотрю, как его огромная фигура полностью заслоняет проем, плечи даже не помещаются чуть-чуть, и Лешке приходится протискиваться боком.
Он хочет еще что-то сказать, затем видит меня с распущенными волосами и полным волнения взглядом, замолкает, сжимает челюсти, осматривая меня с ног до головы уже медленней и тяжелее. А затем делает шаг вперед и закрывает за собой дверь.
Пискнув, дергаюсь к раковине и вбок, уже понимая, что не просто так он это все сделал!
— Охуеть, Вася… — бормочет Лешка, — я словно на пять лет назад вернулся… Только ты еще круче.
Он, не обращая внимания на мои умоляюще выставленные вперед ладони, ловит в объятия, подтягивает вверх, подхватывая под ягодицы, так, чтоб лица наши на одном уровне оказались.
Хватаюсь за его шею, шепчу взволнованно:
— С ума сошел? Я столько времени себя в порядок приводила! Прекрати!
— Не могу… Блядь… Вася… Я все еще не верю, что ты рядом… — он делает шаг и прислоняет меня спиной к стене, утыкается лицом в ямку между ключиц, вдыхает шумно, — веришь, иногда ловлю себя, что надо проснуться. Полное ощущение, что это сон… И сейчас глаза открою, а там… Там камера. Вась… Я не хочу просыпаться. Не хочу больше без тебя.
Я обнимаю его, сжимаю судорожно пальцы за мощном затылке. И плачу. И сама не понимаю, что плачу.
Мне так жаль его! И Лиса жаль. И себя.
Мы так мучились, боже…
За что нам такое?
За что?
Внизу, на огромном диване в гостиной, сидят и мирно общаются трое мужчин. Лис-старший, мой Лис и… И кряжистый широкоплечий, мощный, словно дуб, мужчина.
Я его видела один раз до этого, на записи. Но узнаю сразу.
Виталий Большой.
Мой предполагаемый отец.
Мы с Лешкой спускаемся к ним, медленно, я еще и притормаживаю от неожиданности, и Лешка меня подхватывает за талию, не давая упасть.
Его большая лапа так и остается на моей пояснице, когда мы уже доходим до самого низа лестницы.
Я в шоке, смотрю на гостя Бешеного Лиса, не отрываясь. И он отвечает мне тем же.
Его лицо, суровое, красное, словно бы обветренное какое-то, с ярко выраженными носогубными складками и жесткой линией рта, становится белым.
И взгляд остреет.
Он поднимается с дивана, сжимает растерянно руки:
— Лара? — голос его тихий и неуверенный.
А взгляд — жадный, неверящий.
Лара… Мою маму зовут Лариса.
Он меня за маму принимает?
Я подхожу ближе, отчаянно стараясь удержать лицо.
Мощная громада Камня позади служит отличной опорой. А внимательный восхищенный взгляд Лиса — придает силы.
— Это моя мама — Лариса, — говорю я спокойно, — а меня зовут Василиса.
— Василиса… — повторяет Большой, кивая чему-то, и снова меня оглядывает, в этот раз медленно, неторопливо: лицо, шею, растрепавшиеся короткие волосы, футболку эту дурацкую… Лапу Камня на талии. Тут он тормозит чуть-чуть, ноздри вздрагивают.
Затем возвращается к лицу.
— На мать похожа, — хрипло говорит он. — А… отец кто?
— Думала, что тот, кто меня воспитывал, — пожимаю я плечами, — но, похоже, это не так.
