— А как они тебя нашли?
— Да старшая по дому всех на уши подняла, в больнице ей мой номер дали…
Камень молчит, переваривая информацию.
— Нет, — говорит он, наконец, — пока я не приеду, ты будешь дома.
— Но там заливает! Откроют без меня, непонятно, что с вещами будет…
— Тебе там вещи какие-то нужны?
— Я бы хотела убедиться, что ничего ценного не осталось… Фотографии, например…
Я говорю и понимаю, насколько неубедительно звучат мои возражения.
Но Камень относится к ним серьезно.
— Так… — он отвлекается и рявкает на кого-то, бубнящего в этот момент что-то неразборчивое, — пошел нахуй отсюда! Заебал! — и снова возвращается ко мне, — прости, маленькая. Мир полон дебилов… Слушай, Лис тоже не сможет, его сейчас ебут в управлении. Или он ебет, я не разобрался еще в том, кто там кому подставляется. Главное, что этот процесс долгий и болезненный. Я сейчас с Большим свяжусь.
— Да мне неловко… — мне и в самом деле неловко, стольких людей напрягла. Да еще и в доме у родителей кого-то заливает, пусть и не по моей вине, но все же…
— Не выдумывай, — суровеет Камень, — и не вздумай никуда выходить одна, поняла? Сейчас все решим. Жди.
Я отключаюсь и, несмотря на нервозность ситуации, улыбаюсь. За меня все решат.
Надо же, это может быть безумно приятно…
После разговора с Камнем я чуть-чуть бегаю по стенам, судорожно придумывая, что делать, если ни у кого не получится со мной съездить на квартиру родителей.
Но мучаюсь я недолго, потому что через пять минут Лешка перезванивает:
— Маленькая, одевайся, с тобой двое ребят твоего папаши сгоняют. Туда и обратно только, лады?
— Да-да, конечно!
Я быстренько собираюсь, прихватываю ключи, и, к тому моменту, когда в дверь аккуратно стучат, уже полностью готова.
У моего отца “ребята” очень похожи статью на него самого. Такие же здоровенные, с массивными руками и бородатыми физиономиями лесорубов.
Они молчаливы, но предупредительны.
Деликатно подсаживают меня на высокий приступок огромного хаммера, причем, не гражданского, а явно армейского, не приглаженного по углам и довольно жесткого в подвеске. Мы мчимся по солнечному городу привычной до каждой выбоины дорогой и, наконец, подъезжаем к знакомой до боли в сердце детской площадке.
Боже, сколько я играла здесь! И сколько раз я смотрела на нее из окон своей квартиры. Смотрела и думала, что именно вот тут и пройдет моя жизнь. В этой песочнице будут играть мои дети.
И все внутри сопротивлялось, восставало против этого!
И теперь, глядя на убогую деревянную горку, развалившийся остов песочницы, я думаю, что та девочка, изо всех сил стремящаяся вырваться из этого всего, была очень-очень сильной.
Потому что многие не вырываются. Многие даже не осознают, что живут.
А я… Я осознала.
Я вырвалась, словно бабочка из темного кокона, полетела на свет. Обожглась, да.
Но эти краткие мгновения я жила! Я любила! Я так горела!
Это того стоило.
— Я одна, наверно… — мне ужасно неудобно стеснять занятых взрослых мужиков, заставлять их ходить за мной, словно охрана.
Во дворе стоит аварийка, толпится народ, и мне надо быстрей подняться, пустить рабочих в квартиру. Понятно уже, что здесь чисто бытовая ситуация. — И потом доеду на такси.
— Нет, Василиса Витальевна, — коротко говорит один из них, пугая меня непривычным отчеством, — мы с вами. Все проверим, поможем, если потребуется…
Пожимаю плечами, решив больше не спорить. В конце концов, там реально могут мужские руки пригодиться.
Выпрыгиваю из хаммера, подхожу к гомонящим у подъезда людям. В основном, пожилые все, старушки. Парочка женщин с детьми. Мужчин нет.
— Василиса, ты, что ли? — спрашивает меня одна из них.
Я смотрю, узнавая ее чисто визуально. В одном дворе жили же, встречались на прогулках. А имени не знала даже никогда.
— Это я тебе звонила, — говорит она, — Галина Ивановна!
— А-а-а… Да… — мычу я, — что там?
— Да заливает все! — тут же начинает докладывать она, — пошли, откроешь квартиру! А это кто? — она косится на молчаливо стоящих за моей спиной мужчин.
— Это со мной, — коротко информирую ее и, чтоб избежать дальнейших расспросов, двигаюсь к подъезду.
Меня провожают удивленные внимательные взгляды соседей. С некоторыми из них я, возможно, даже общалась когда-то, но сейчас вообще не могу вспомнить их лиц. И тем более — имен. Стерлось все из памяти, как несущественное.
Мы поднимаемся к квартире родителей, я слышу, как следом тяжело топают ремонтники, которых, судя по всему, позвала Галина Ивановна.
Я открываю дверь.
Картина, конечно, удручающая. Воды много, в прихожей плавает обувь. И пахнет затхлостью покинутого помещения. Вероятно, и в холодильнике протухло все, что может протухнуть.
Я отхожу в сторону, пропуская аварийную службу.
Шлепая по воде, они проходят, что-то делают там, внутри. Затем возвращаются обратно:
— Перекрыли воду, вентиль сорвало, — коротко говорит один из них, — надо сантехника вызывать, чинить. Воду откачивать.
Я судорожно соображаю, как это все делать, но один из сопровождающих меня мужчин, спокойно отстраняет меня в сторону и говорит:
— Василиса Витальевна, вам лучше вернуться в машину. Мы все решим.
