С тихим вскриком отшатываюсь. Клянусь, это происходит непроизвольно! Было бы хоть чуть-чуть соображения, то подчинилась бы! Позволила трогать. Просто, чтоб отвлечь, чтоб время потянуть.
Но нет у меня сейчас никакого соображения. И инстинкта самосохранения тоже нет. Только чистой воды брезгливость и ужас.
Тошка, увидев это все в моих глазах, сужает веки и, злобно сжав губы, хватает за хвост и тянет ближе к себе.
— Сука! — шипит он, — отрезала волосы, тварь! Как я тебя не прибил тогда, блядь… — Он замолкает, смотрит в мое испуганное лицо, и глаза его, с расширенными, словно от кайфа, значками, пугающе пустые, — все равно… Все равно не могу. Не могу! Ты — тварь. Засела в груди, нихуя не выковырять!
— Тоша… — я шепчу его имя, словно в трансе, просто не зная, что делать. Сопротивляться? Он явно не в себе. Ударит, сознание потеряю… Нельзя… Но и позволять… Тоже нельзя…
— Тоша, блядь, Тоша… — кривится он, и захват в волосах становится жестче, — вечно ты так… Я для тебя — игрушка мягкая, да? Тоша, блядь… Ненавижу… Убил бы. Давно убил. Хотел ведь… Не смог. Тупо не смог. Ты, сучка, не представляешь даже, на что я ради тебя пошел. Все ждал, думал, увидишь, поймешь… А ты… Я же все ради тебя! Ради тебя!
— Я не знала, Тош… — мои губы едва шевелятся, на глазах слезы.
Он делает мне больно. И не физически даже, а морально. В очередной раз, теперь уже окончательно убивая все. Даже наше общее детство. Потому что не было у нас, оказывается, ничего общего. Было — его. И мои иллюзии.
Какая я, все же, наивная дура. Не удивительно, что так влетела тогда, пять лет назад. Мое поведение, моя святая наивная уверенность в том, что вокруг все хорошие люди, и что, раз я никому не делала зла, не желала зла, то и мне тоже никто не может специально вредить, прямо провоцировали наказать!
— Потому что дура! — усмехается он, а захват чуть-чуть разжимается. Пальцы уже просто лежат на затылке, давя, но не причиняя боли. С содроганием ощущаю, как большой палец скользит вверх и вниз, словно лаская.
Мне жутко от этой ласки, не хочу ее.
Но в этот раз терплю.
— Я сделал большую ошибку тогда, Вася, — говорит он, жадно рассматривая мое зареванное лицо, — не надо было тебе позволять учиться. Я же не хотел! Но ты… Ты поперлась! И там эти уроды… Я им говорил, что ты — моя! А они… — он скрипит зубами, заново переживая события пятилетней давности. Выдыхает, пытаясь справиться с яростью. И продолжает, опять усмехаясь, в этот раз мстительно. — Ну, ничего… Они свое получили…
— Это ты все же? Да, Тош?
— Догадались, да? — кривится он, — сложили два и два, дебилы? Долго доходило до них! Потому что тупые, как пробки! Что ты в них нашла, вообще?
Он отпускает меня, падает обратно на сиденье, смотрит перед собой в лобовое.
А я, выдохнув с облегчением, аккуратно сдвигаюсь подальше, к двери. Не то, чтоб это поможет, если он опять захочет схватить, но все же… Чуть-чуть пространства между нами не помешает.
— Это я, да, — говорит он, и лицо такое мечтательное становится, довольное, — сначала психовал, да. Бесился. Особенно, когда ты меня нахуй послала.
— Я не…
— Послала, Вась, — перебивает он, — похерила все, что было между нами, все годы, что я вокруг тебя, как придурок, крутился. Восемнадцати твоих ждал, чтоб все красиво. Чтоб правильно. Уговаривал свалить от предков. Намекал по-всякому. А ты, блядь, святая простота! Нихуя не намекалась! Дура наивная! Вот они тебя и поймали, дуру! Сразу на два члена! Кто ж знал, что с тобой надо было вот так, жестко? Я же, дебил, любил тебя! И все тронуть боялся… Вдруг испугаешься? А они не боялись! Тупо забрали себе и все! Все!
Он снова злится, сжимает кулаки. И глаза горят безумным, больным огнем.
Я молчу, захваченная этой исповедью.
И понимаю, что больше никогда не увижу в этом больном человеке своего друга детства. Да и был ли он? Был ли тот мальчик, что давал мне покататься на самокате, что утешал, когда падала и разбивала коленки, что кормил вкусными конфетами, о которых дома я даже помыслить не могла? Может, это сбой матрицы какой-то? И я все придумала?
А в реальности он всегда вот таким был: хитрым, злобным, больным?
— Я долго думал… — продолжает он, — готовился. Потому что нихуя свое не отдам! Поняла?
Киваю. Поняла.
Тошке словно требуется мое невербальное подтверждение. Он выдыхает и продолжает, усмехаясь довольно:
