– Боюсь я с кем-либо советоваться, – ответил Доминго. – Боюсь, чтобы помощь не вышла мне боком. Всякая неосторожность может привлечь внимание к нашим девочкам. В Севилье никто не знает, что семья вдовы Росалии стала моей семьей. Никому я об этом не говорил, даже в отряде знают немногие, да и то лишь те, кто умеет держать язык за зубами.
– Тогда посоветуйся с Валенсуэлой. Он опытный партийный работник и, может быть, поможет не только советом, но и делом, – предложила я.
– А пока давайте поужинаем – утро вечера мудренее!
Доминго позвал Антонио, и все сели за стол. На этот раз капитан больше, чем обычно, пил вино и почти не ел.
– Решил послать в Севилью группу Устароса, – сказал он. – Дам денег, может быть, сумеют передать их или даже вывести девочек из фашистского логова.
Я знала низкорослого Луиса Устароса. Он участвовал в операциях под Теруэлем, отличался спокойствием, дисциплинированностью и смелостью. Он уже сделал пару удачных самостоятельных вылазок в тыл мятежников на Южном фронте и, по-моему, он больше подходил для этой сложной операции, чем очень смелый, но излишне горячий Рубио.
О задуманной операции Доминго рассказал Рудольфо, и тот не возражал.
Никто в отряде, кроме нас с Рудольфо, не знал об особом задании группы Луиса Устароса, да и мало кто знал, что она пошла в Севилью.
Не догадывался об этом и Антонио, который по наказу матери напоминал папите о своих сестрах.
– Довольно откладывать. Все готово. Поедем к командующему фронтом полковнику Пересу Саласу, – переводила я Доминго слова Рудольфо.
– Завтра поедем, – недовольно отвечал не любивший этих встреч Доминго. – Легче идти во вражеский тыл, чем ехать к нему.
– Опять завтра! Нет, не будем откладывать. Группы готовы, а без согласования с командующим фронтом мы не можем действовать, – убеждал Рудольфо.
И ему удалось уговорить капитана вместе поехать в штаб фронта.
Командующего не оказалось на месте, но все вопросы были решены без него.
Переговоры Доминго с полковником Пересом Саласом были необходимы для дальнейшего развертывания действий его групп в тылу мятежников перед полосой Южного фронта. Они состоялись после первых вылазок наших спецгрупп в тыл мятежников и фашистских интервентов под Гранадой и Кордовой.
Штаб Переса Саласа располагался в небольшом городке Андухар. Мы уже несколько раз проезжали мимо, были в нем, но Доминго избегал командующего, и Рудольфо решил повидаться с ним без капитана.
Дежурный доложил о нашем прибытии. Нас не заставили ждать.
Мы вошли в просторный кабинет. Из-за большого старинного, с причудливой резьбой, стола встал Перес Салас, уже немолодой полковник, высокий, с крупными чертами лица, угрюмый, в больших роговых очках.
С советниками не всегда доброжелателен, но учтив и вежлив. Предложил нам сесть, любезно угостил кофе.
Рудольфо излагал план действий отряда капитана Доминго Унгрия в тылу врага.
Хорошо подготовленная группа, состоящая из пяти-шести человек, может без потерь прийти, поставить мины и уйти, пустив под откос эшелон, уничтожив батальон или несколько десятков танков.
Едва я успела перевести эти слова, как полковник, не дожидаясь дальнейших объяснений, спросил:
– Значит, диверсанты поставят мины и уйдут, а кто будет в ответе, если на этих минах подорвутся не воинские эшелоны, а пассажирские поезда с мирным населением?
– Но в военное время, да еще на прифронтовых дорогах мирные люди в поездах не ездят, – переводила я ответ Рудольфо.
Перес Салас хмурился, заметно нервничал.
Прежде чем ответить, командующий, выпустив кольцо дыма, положил сигарету.
– У нас особая война. Плотность населения нашей небольшой страны значительна. На прифронтовых магистралях ходят и пассажирские поезда, они перевозят женщин и детей, которых мы не можем убивать.
– Но у нас есть возможность производить крушения только воинских поездов… – начал было Рудольфо. В это время позвонил телефон, командующий извинился и снял трубку. Он слушал, временами хмурясь, что-то приказывая, внося пометки в полевую книжку.
До встречи с Пересом Саласом мне много приходилось слышать о нем.
Говорили как о суровом, нелюдимом, упрямом, но знающем свое дело офицере, обладающем решительностью и большой силой воли; говорили и о его ненадежности и даже о связях с мятежниками. Но были и такие, которые положительно отзывались о строгом, но справедливом полковнике, который, несмотря на все посулы, не пошел в лагерь фашистских мятежников.
И вот, вспоминая услышанное о командующем, я наблюдала за его переговорами по телефону с кем-то из его подчиненных.
Крупные черты лица с серьезным, иногда злым выражением, большие очки с толстыми стеклами, седеющие волосы. Было заметно, как он нетерпеливо выслушивал ответы, говорил кратко, приказания отдавал четко и, что самое важное, заметно переживал то, о чем ему докладывали.
– Нет! – подумала я. – Хотя полковник и угрюм, и суров, но он и заботлив, и небезучастен к событиям – должно быть, он честный республиканский офицер.
