Многие наши испанские друзья удивлялись, что в России не стало Иванов, Петров, Егоров и Анн, а появились Фрицы, Малино, Вальтеры, Вольфы, Луизы и т. д. Даже наш Доминго Унгрия был уверен, что мое настоящее имя – Луиза, а Рудольфо – Рудольф Вольф.
Крестьяне и крестьянки из деревни (название её позабыла), в которой мы однажды остановились, опять нас угостили вином и апельсинами. Много хороших слов было сказано в адрес советских людей, особенно троих летчиков, которые однажды под Линаресом на глазах у многих сотен местных жителей вступили в бой против 9 итальянских самолетов. Два из них сразу были сбиты, остальные обратились в бегство. Вскоре сбили еще три, один из которых упал неподалеку, а летчик его выбросился на парашюте.
К вечеру мы были в Адамусе, где нас встречала прибывшая группа Маркеса. Боеприпасы, взрывчатка, продовольствие были погружены на мулов, и к исходу дня все предназначенное для базы имущество было сосредоточено на переднем крае.
В это время под Пособланко еще продолжались упорные бои, но в районе нашего перехода было спокойно. В бинокль мы наблюдали передвижение вражеских патрулей, изучали расположение постов противника, а с наступлением темноты покинули передний край наших войск и двинулись дальше.
Копыта животных обернули кусками фланелевых одеял, а люди в альпаргатас шагали бесшумно. Мулы словно понимали опасность и шли осторожно, лишь изредка падал потревоженный камень. Мы останавливались, прислушивались – тишина. И снова продолжали идти вперед.
В темноте переходили через канавы и ручьи, временами поднимались в горы и вновь спускались. Идти было тяжело, и после подъемов немного отдыхали. Казалось, что и конца не будет нашему походу. Темнота была жуткая, как будто в бочку с дегтем попали.
Было около полуночи, когда Доминго остановил колонну, подошел к большому дереву, что-то поискал и выругался:
– Вызываю охрану, а она пропала, – шепотом сказал он мне.
Наконец, под деревом зашевелился светлячок, и через две-три минуты двое знакомых мне партизан подошли к нам и повели на базу.
Темные, мрачные, низкие здания. Никаких признаков людей.
Охрана ввела нас в закопченное помещение. Слабо горели корявые, короткие дрова в камине, на полу спали и храпели с присвистом двенадцать партизан, кто в чем и кто как. У камина сидели двое караульных. При нашем появлении они встали и пошли навстречу. Оказались знакомыми – хаенскими добровольцами.
Капитан подбросил дрова в камин, поставил котелки. Через полчаса поужинали и разошлись отдыхать. Мне отвели маленькую мрачную комнатку наподобие кельи. Освещалась она тускло самодельным светильником с оливковым маслом.
Не спалось, не давали спать писк и возня крыс. Перечитывала уже в который раз письма дочери и сестры, полученные из дому, на которых были рисунки Кремля и Красной площади, сделанные моей маленькой Олей, были они мне дороже знаменитых картин. Вышла во двор. Тихо-тихо. Лишь слышен шум падающей воды с плотины электростанции.
Часовые стояли около стены, на которой, как в сказке, мелькали висевшие гнилушки. Смотрела на небо, на гряду облаков. Они медленно плыли, меняя прихотливые очертания.
Начальник караула бодрствовал. Он узнал меня и начал знакомить с базой.
– Но пасаран! – сказал он с гордостью. – Все эти проволочки, светлячки связаны с проводами и сигналами на подходах к базе. Свои знают, где и как можно ходить, как предупредить охрану, а посторонним это неизвестно. Они выдадут себя, оборвав или даже только натянув проводок. Тут много работали Рудольфо, Тихий, финны, – рассказывал начальник караула.
Снизу, с севера-запада непрестанно доносился гул водного каскада.
Электростанция по прямой всего в двух с половиной километрах, но у нас нет приказа ее разрушать, да к тому же для нас она служит прикрытием, – шепотом рассказывал мне капитан. – Фашисты не могут и подумать, чтобы диверсанты были так близко от станции и не трогали ее.
Внизу появились две пары огоньков, петляя, они приближались к электростанции.
– Фашисты. Едут проверять станцию, может, везут людей, продовольствие. Мы их не трогаем, работаем на дальних магистралях, по которым войска и пополнение направляются на фронт, – пояснял мой проводник.
И действительно, огоньки скрылись на электростанции. Кругом опять темно, и только гул падающей воды по-прежнему доносился снизу.
К утру я чуть вздремнула. Несмотря на усталость, заснула нескоро. Увидела сон из далекого прошлого. Я в лесной избушке с одним небольшим окном, большая железная печь, обложенная кирпичом, жарко натоплена. Почти во всю длину сколоченный из досок стол, а над ним под потолком две жерди, на которых сушатся портянки, промокшие за день валенки и одежда. Усталые лесорубы поужинали. Избушка наполнена запахом сохнущих портянок, валенок и одежды, а также табачным дымом. Воздух такой густой, хоть топором руби, а керосиновая лампа кажется утонувшей в неподвижном облаке табачного дыма.
