– В Памплоне ровно два года назад, на фиесте, я немного выпил, решил показать мастерство старой школы – четкость движения при максимальном риске. Все шло отлично, бычок уже был готов к последнему удару, но выполнял все, что я ему навязывал. В это время, когда толпа в безмолвии следила за моей работой и поведением бычка, среди зрителей нашелся один мой недруг. Он что было мочи крикнул: «Дурак! Что ты делаешь?» Я на секунду ослабил внимание и почувствовал боль в левом боку. Теплая кровь потекла по телу, но у меня хватило сил убить быка. Я упал рядом. К счастью, бык сломал мне только два ребра и не задел внутренних органов.
– И вы бросили свое опасное ремесло? – спросила я.
– Нет! Публике нравилась моя работа. Мне повысили заработок, и я уже мог обеспечить семью отца, ездить на праздники вместе с младшими сестрами и братьями, которые любят смотреть светящиеся шары. Но пришел февраль, и меня захлестнула народная волна. Я стал не только матадором, но и пропагандистом, много читал, понял, что у крестьян и рабочих нет другого пути, кроме того, который указывает коммунистическая партия. Я пошел по нему.
Мятеж застал меня в Севилье, и я сражался на баррикадах, обманутые марокканцы и мятежники победили. После того как я увидел дела мятежных генералов и офицеров, зверства фаланги, я уже не могу убивать бычков, теперь я убиваю только тех, кто поднял мятеж, кто хочет народ превратить опять в рабов. Их я убиваю без всякой жалости. Я пошел в отряд Доминго потому, что тут не надо ждать вражеской атаки или приказа о переходе в наступление, мы сами ходим в тыл мятежников и подрываем их поезда, машины, бьем их из засады.
Гомес любил подрывать с помощью мин со шнуром.
– Каждый раз, – говорил он, – вражеский поезд напоминает мне разгоряченную тушу быка или сказочного змея, о котором мне рассказывал мой учитель-пастух, только вместо удара шпаги я дергаю шнур и вижу яркую вспышку, потом доносится звук взрыва и свист падающих обломков. Это вместо аплодисментов. И я ухожу довольный, зная, что на фронт не прибудет еще один эшелон.
– Энрике! – услышали мы зов Маркеса. – Иди сюда!
Матадор извинился и побежал, едва касаясь земли ногами. «Сила и ловкость всюду», – подумала я.
У Гомеса была тетрадь с портретом зверски убитого фашистами его любимого поэта – Фредерико Гарсиа Лорки и его стихи. В ней были записи об уничтоженных матадором машинах и поездах мятежников.
Отличался Энрике Гомес как разведчик и мастер по захвату или уничтожению вражеских часовых. В отряде его звали часто не по имени и фамилии, а «Наваррским тигром».
– Он как тигр! – говорили о нем его друзья, с которыми он ходил в тыл противника. – Прыжок – и часового нет!
В свободное время «Тигр» рассказывал о своей работе на арене, о знаменитых матадорах.
– Успех матадора, его жизнь, – говорил он, – зависят не только от его мастерства и качества быков, но и от зрителей. Они своими криками могут испортить настроение, заставить повторить уже неповторимый трюк!
Бывший матадор задумался и спросил:
– А вы, Луиза, смотрели бой быков, и как он вам понравился?
– Да, один раз смотрела и то не до конца. Не вытерпела. День был испорчен.
А дело было так.
Перед отъездом из Валенсии на Южный фронт Доминго достал билеты на корриду для всего отряда.
Позавтракав, мы двинулись в путь, веселые, нарядные и довольные, за исключением Рудольфо, который особой охоты к корриде не проявлял.
Чем ближе подходили к ла пласа де торос, тем все больше и больше становилось народа.
Мимо нас по улице сплошным потоком направлялась к арене шумная толпа. Взволнованная, взбудораженная необычной обстановкой, жаждущая зрелищ, она была очень красочно, ярко и празднично одета.
Вокруг слышались веселые восклицания, радостные возгласы и приветствия. Мелькали красивые, смуглые женские лица, изящные прически, яркие, пестрые современные платья сменялись порой национальными костюмами с широкими многочисленными оборками; на ветру колыхались разноцветные веера, от быстрой ходьбы развевались воздушные, легкие шали и кружева; на солнце переливались всеми оттенками дорогие серьги и ожерелья. Изысканно, со вкусом одетые мужчины выделялись на пестром фоне своими светлыми костюмами и красными галстуками.
В воздухе стоял запах дорогих папирос и женских духов.
Но вот и огромное круглое здание касс. Вокруг толпятся люди, тщетно надеясь приобрести билет.
Доминго поясняет: и раньше валенсийцам мест не хватало, а сейчас много тысяч эвакуированных из Мадрида и из занятых фашистами городов.
Мы влились в людской поток и медленно продвигались к входу на трибуны.
Часть нашей группы вооружилась большими козырьками, чтобы не слепили лучи солнца.
Настроение у всех приподнятое.
Неожиданно раздаются ругань, шум – это анархисты пытаются прорваться с солнечной стороны на теневую. Но толпа встает на защиту порядка, нарушители вынуждены уйти.
Мы, как и большинство публики, пришли задолго до начала представления, чтобы занять свои места. Садимся недалеко от прохода, в 9-м ряду. Бетонная скамья покрыта пылью, но предусмотрительная Росалия заботливо расстилает на ней красный платок.
