– Гавин! – рявкнул их сиятельство, ослабляя хватку. – Какого хрена тут творится?
И сразу орать. Конечно. Именно Гавин виноват во всем, что с таном произошло.
Тисса потрогала шею. Та была на месте. Голова, что характерно, тоже. И дышать снова получалось. Все-таки надо было не стесняться с пощечинами. Когда еще такой случай выпадет?
– Доброй ночи. – Тисса на всякий случай отступила от кресла. – Гавин сказал, что вы… заболели. И нужна моя помощь. Вы можете встать?
А когда тан злится – она как-то сразу поняла, что их сиятельство и вправду очень-очень злы, – глаза его становятся серыми.
– Вы замерзли. И если не согреетесь, то умрете, – добавила она совсем тихо, испытывая одно желание – сбежать.
– А ты, значит, погреть пришла?
Вот как с этим человеком нормально разговаривать?
Надо успокоиться. Больные люди грубят, потому что им больно. Так мама говорила. А тану, судя по всему, больно постоянно. Наверное, это возрастное, он уже немолодой. Но Тисса потерпит. Ее долг – заботиться о муже.
Хотя он явно против.
– Греть будет ванна. И вино. Горячее.
Их сиятельство все-таки соизволили подняться. От помощи Тиссы отмахнулись, пробурчав:
– Ванна. Вино. Женщина. А я не в состоянии…
– Что «не в состоянии»?
– Ничего не в состоянии. Позор. Гавин!
К счастью, Гавин появился вовремя, чтобы удержать тана от падения. Ну не в одиночку… Все-таки зачем тан таким большим вырос? Это крайне непредусмотрительно с его стороны. Может, поэтому в балладах часто упоминают об изящном сложении героев? Таких, наверное, тащить легче. И коням в том числе.
Над ванной поднимался пар, и Тисса проверила воду. Ну конечно, оставалось их сиятельство только сварить. Ведь сказано же было – теплая, а не горячая. Мама предупреждала, что если вода будет слишком горячей, то сердце может не выдержать.
А у него и так слишком часто бьется.
Пришлось разбавлять холодной.
Их сиятельство стояли, упираясь руками и лбом в стену. Хорошо, что не говорили ничего под руку.
– У вас голова не кружится? – Тиссе, кажется, удалось достичь нужной температуры.
– Кружится.
– Тошнит?
– Уже нет. Ребенок, иди спать. Я сам управлюсь.
Во-первых, вряд ли управится, во-вторых, Тисса всерьез сомневалась, что сумеет заснуть.
– Вы ведете себя безответственно. – Говорить следовало уверенно, но голос предательски дрожал. – И если вы отказываетесь от помощи доктора, то терпите мою.
Вот у мамы получалось разговаривать с больными, ее все слушались, даже папа. Правда, он вечно ворчал, что сам разберется… а мама отвечала, что еще не готова стать вдовой.
– Раздевайтесь, – сглотнув, велела Тисса.
– Для тебя – с удовольствием.
Ох, это не только неприлично. Это недопустимо! Особенно если с удовольствием. Правда, оказалось, что руки их сиятельства не слушаются, и Гавину пришлось стаскивать грязную куртку, а потом и рубашку. Тисса поспешно отвернулась.
Однажды она видела папу без рубашки. Но это было давно. И папа – это же совсем-совсем другое… если бы не разбитый затылок тана, которым предстояло заняться, Тисса немедленно бы вышла.
А получалось, что уйти нельзя. Кто бросает дело недоделанным?
И температуру воды следует постепенно повышать.
Их сиятельство в ванну не забрались, рухнули, выплеснув половину воды на пол и на Тиссу, – ночная рубашка тотчас прилипла к ногам. А тан заорал:
– Горячо!
– Сидите. Вам так кажется. Вы просто промерзли насквозь.
Тиссе пришлось обернуться. Она пообещала, что смотреть будет только на затылок… ну некоторые обещания крайне сложно сдержать. Спину тана покрывали старые шрамы и свежие синяки темно-лилового, черного почти цвета. Густо. Плотно.
Страшно.
Как он вообще ходит-то?
И не просто ходит, но, упершись руками в борта, пытается вылезти из ванны.
– Пожалуйста, потерпите. – Тисса положила руки на плечи и поняла, что удержать его просто не сумеет. – Скоро жар пройдет. Вы должны прогреться. А я – осмотреть вашу голову.
Его трясло то мелкой, то крупной дрожью, переходившей в судорогу. Но это – хороший признак. Мышцы отходят. Всегда больно, когда мышцы отходят. Их надо бы растереть… Тисса пытается, но это то же самое, что растирать камень.
– Гавин, помоги, пожалуйста.
Помогает. Сосредоточенно, не обращая внимания на шипение их сиятельства. И лучше бы кричал в самом-то деле…
– Я добавлю горячей. Выдержите?
Кивок. А пульс еще ускорился, но не настолько, чтобы бояться за сердце.
– Ребенок…
– Что?
– Спасибо.
– Не за что. Сейчас посидите, пожалуйста, смирно.
Тиссе нужны были таз, тряпка и ножницы, потому как она подозревала, что просто расчесать слипшиеся волосы не выйдет. И оказалась права. Все спеклось в черно-бурый ком, который не желал размокать. Их сиятельство терпели молча. Лишь однажды попросили Гавина добавить горячей воды.
Волосы вокруг рваной раны Тисса выстригала аккуратно, а когда достригла, тан – ну неймется ему! – оттолкнул руку и сам ощупал затылок.
– Ты шить умеешь? – поинтересовался он.
– Я пробовала… на овцах.
К людям мама ее не допускала.
– Хорошо. Представь, что я овца.
– Скорее уж баран, – не удержалась Тисса и поспешно добавила: – Овца – девочка, а вы…
– Мальчик. Мальчик-баран. Примерно так себя и чувствую.
