Он врал, когда говорил, что не помнит кокона. Свет. Вспышка за вспышкой пробивается сквозь сомкнутые веки. И невозможно высчитать ритм. Урфин начинает, но сбивается. Гул, который нарастает, подавляя способность двигаться, чтобы оборваться в тишину, в звук, ощущаемый скорее разумом, чем ухом. Движение в неподвижном мире. И пространство безгранично расширяется… нет больше ни верха, ни низа.
Ничего. Включая самого Урфина.
И писем. С первых слов становится ясно, чьи они.
У девочки аккуратный почерк. Буква к букве. Строка к строке.
Не стоит читать чужие письма, особенно такие… нежные. И по-девичьи глупые. Бестолковые, как она сама.
…я умоляю вас забыть мое имя…
…и более никогда не беспокоить меня, если в вашем сердце есть…
У Гийома нет сердца.
И писем других не существует. Скорее всего. Имейся у Лоу что-то посерьезней, она бы не отказала себе в удовольствии поделиться. А если так, то… Что делать? Потребовать объяснений? Или забыть? Забыть не получится, а притвориться можно. Хотя бы попробовать.
Решить на месте.
Урфин вошел без стука, нарушая очередное правило, но к проклятым мирам все правила.
Тисса стояла вполоборота в шали из желтого шелка поверх сорочки. Руки подняты. Поддерживает копну волос, смотрит в зеркало, не замечая Урфина. У ног ее – смуглый парень, которого тотчас захотелось убить просто за то, что он здесь и сидит.
– …а талию предлагаю сделать чуть более завышенной. И не следует бояться декольте…
…всего-навсего портной.
Изольда его рекомендовала, но Урфин не предполагал, что этот портной настолько молод.
– Здесь… – Если бы парень коснулся Тиссы не деревянной палочкой, но рукой, Урфин бы эту руку сломал. – …Пустим атласную ленту. Сзади – три складочки и небольшой шлейф, который можно украсить…
– Шлейф. – Урфин понял, что еще немного, и он все-таки потеряет контроль над собой. – Шлейф – это хорошо…
Тисса обернулась. И ее взгляд, ее улыбка развеяли наваждение.
Письма… это глупость, повторения которой Урфин не допустит. А Гийом в любом случае не жилец.
– Мы… закончили? – спросила она.
– Да, леди. – Портной, поднявшись с колен, поклонился. – Но вы все-таки подумайте хорошо. Отказаться вы всегда успеете, а вот сшить бальное платье за несколько дней будет сложно…
Он ушел в спешке, забыв на ковре несколько булавок, белый лист с наброском и ленту.
Кажется, испугался.
И улыбка Тиссы тает. А в глазах появляется беспокойство.
Нельзя напугать ее еще больше. Спрячется. И будет снова вежливой, тихой, неживой.
– Что с вами?
– Ничего. Вспомнилось… неприятное.
– Не надо вспоминать неприятное. – Она подошла и коснулась щеки. – У вас кровь идет.
Точно. Опять льется из носа, а Урфин и не заметил. Вид у него сейчас наверняка жалкий. Защитник… себя защитить не способен.
– Идемте. Вам надо прилечь. – Тисса, придерживая шелковую завесу. – Урфину отчаянно хочется, чтобы та съехала, – берет его за руку. И вырываться, возражать нет желания.
Козетка для него тесновата, но если перекинуть ноги через гнутый бортик, то вполне терпимо.
– Запрокиньте голову, пожалуйста. Я сейчас.
Отсутствует она недолго и возвращается с миской холодной воды. Переоделась. И невольная мысль мелькает, что халат держится на одном пояске, который легко развязать. И девочка не станет сопротивляться. Она не поймет даже, что происходит, но… это подло.
Отжав хвост полотенца, Тисса пристраивает его на переносицу и пытается зажать пальцами, но силенок у нее маловато. И Урфин сам сдавливает нос. Она же вытирает кровь, осторожно, точно опасаясь причинить боль.
– Не испугалась? – Голос гнусавый, отчего самому смешно становится.
– Нет. У папы тоже часто такое случалось. Ему много раз нос ломали. И сосуды стали слабыми. Лопались… мне не следовало оставаться наедине с… ним. Но позвать было некого…
– Я не сержусь.
Уже – нет. Вопрос, как надолго хватит.
– Вы бы не возражали, если бы я… наняла компаньонку? Та женщина, которая учит Долэг манерам. Она вдова и очень милая. Она согласилась бы… если, конечно…
Самому следовало бы подумать. Идеальный вариант с его-то характером. А еще лучше запереть. Чтобы решетки на окнах. И замок на двери. Лучше два. Постоянный присмотр, конечно. Только вот… когда Урфина самого запирали, он душу готов был отдать, лишь бы выбраться. Нет, цепь – не выход. А что тогда?
– Тисса! – Урфин убрал полотенце. Кровотечение, кажется, остановилось, но подняться ему не позволили. – Ответь, пожалуйста, честно. Тебе нравится Гийом?
Вот зачем было спрашивать? Закушенная губа. И вид совершенно несчастный.
– Раньше – да… я не знала, какой он. И какой вы.
Что ж, сам хотел правды. И хотя бы не лжет… не похоже, чтобы лгала.
– И какой я?
Вместо ответа Тисса протянула колечко. Неширокое. Гладкое на ощупь. Серебряное с виду, но в отличие от металла – теплое. Кайдаш.
И если так, то не один Урфин приступами ревности страдает.
Хотелось бы думать.
Юго смотрел, как умирают пушки.
В чем-то их было жаль: красивые, беспомощные перед людьми и невиновные, если разобраться. Оружие лишь делает то, для чего предназначено.
Как Юго.
