Ноа ошеломленно огляделась. Через несколько секунд она снова посмотрела на меня.
– Я предпочитаю твою враждебность, – выпалила она, и я почувствовал укол в груди. – Честно говоря, так мне легче с этим справиться. Я к этому привыкла. Но то, что ты делаешь сейчас… – она покачала головой, глядя в пол. Мне хотелось поднять ее подбородок, чтобы встретиться с ней взглядом. – Знаю, что ты делаешь это ради своей сестры, но мне больно и это меня смущает. Я не хочу проводить с тобой время, не хочу гулять, или обедать, или чтобы ты спрашивал меня о таких вещах, как почему у меня есть шрам или почему я езжу на мотоцикле… Эти вопросы о моей жизни тебя больше не касаются, и я знаю, что это я все испортила, но ты принял решение, и я хочу, чтобы ты придерживался его.
Я перевел взгляд на деревья, чувствуя себя дерьмом. Да, правда, я сделал это для Мэдди, но часть меня хотела провести время с Ноа, потому что, черт возьми, я так скучал по ней…
– Отлично, – вкрадчиво сказал я. – Пойдем за сестренкой.
Я развернулся и пошел по улице. Ноа не потребовалось много времени, чтобы догнать меня, и это чувство… чувство, что она рядом, но в то же время далеко, сумело снова превратить меня в ледяную статую, которой я, сам того не осознавая, начал переставать быть накануне.
Мы прошли несколько магазинов и как только собирались повернуть туда, где была детская площадка, мама, да-да, моя мама появилась перед нами. Я остановился, когда увидел ее. Несмотря на то, что теперь требовал закон, мне не хотелось ее видеть, поэтому накануне Мэдди привела няня. Увидеть ее снова, учитывая, что наши пути не пересекались с той ночи, когда она решила начать рубить правду в годовщину «Лейстер Энтерпрайзис», было очень неприятным сюрпризом.
Как всегда, она была очень элегантна, в кашемировом платье, на высоких каблуках и с собранными в пучок волосами. Хотя мне показалось, что я видел темные круги под ее ясными глазами, темные круги, которые дорогой макияж моей матери должен был скрыть.
– Николас! – удивленно воскликнула она.
Я крепко сжал челюсти, прежде чем заговорить.
– Да, мама, какое неприятное совпадение – вот так встретиться.
Она расправила плечи, стараясь держать удар. Правда в том, что мне было наплевать. Потому что мои отношения с ней были такими плохими… что их не существовало.
– Привет, Ноа, – поздоровалась она, повернувшись. Ноа заметно напряглась рядом со мной.
Учитывая обстоятельства и прошлое наших родителей, я не ошибусь, если подумаю, что моя мать была в списке злейших врагов Ноа. Кроме того, она, несомненно, занимала привилегированное положение в этом списке. Ноа не ответила на приветствие.
– Мы спешим. С твоего позволения… – сказал я с твердым намерением продолжить путь. Однако моя мать сделала шаг вперед и положила руку мне на плечо, удерживая.
– Я хотела бы поговорить с тобой, Николас.
– Да, я понял это из всех сообщений, которые ты оставила моей секретарше, но, думаю, она сумела передать тебе, что меня это не интересует.
Я рефлекторно взял Ноа за руку. Внезапно я почувствовал, будто тону, и мне захотелось поскорее убраться оттуда. Я потянул ее, и мы прошли мимо с явным намерением уйти, не оглядываясь.
– Это касается Мэдди, Николас, – объявила мама за моей спиной.
Это меня остановило. Я неохотно повернулся к ней.
– Все, что касается моей сестры, ты можешь обсудить с отцом. Он позаботится о том, чтобы я был в курсе.
Моя мать, казалось, сломалась, она смотрела на меня умоляющими глазами, и вся моя защита рухнула. Моя мать умоляет?
– Дай мне несколько минут, Ник, пожалуйста.
Мой взгляд остановился на Ноа, которая внезапно оказалась так же заинтригована, как и я.
– Хорошо, – согласился я. – О чем ты хочешь сказать?
Мама сделала жест удивления и облегчения и повела нас к кофейне, которая была недалеко. Ноа села рядом со мной, а мама – напротив. Все это казалось мне настолько странным, что хотелось покончить с этим как можно скорее.
– Ну, выкладывай, у нас мало времени.
Несмотря на то, что мама, казалось, проявила некоторую слабость, попросив меня уделить ей несколько минут, при моем последнем замечании она расправила плечи и холодно посмотрела на меня.
Это была та самая Анабель Грасон из моих воспоминаний.
– Хорошо, раз ты не можешь даже попытаться быть немного тактичным со мной, я тоже отброшу формальности. Хочешь поскорее – будет тебе поскорее, – сказала она, ставя чашку на блюдце и глядя на меня. – Я больна, Николас.
За столом воцарилась тишина, которую нарушил только звон хрустальной чашки, что мама выпустила из рук, и та разбилась.
– Что ты хочешь сказать, говоря, что больна? – разозлился я. Это наверняка был какой-то трюк, не знаю, какую цель она этим преследовала, но мне это показалось жалким.
– Что я хочу сказать? – ответила она, и теперь когда я внимательно посмотрел, то увидел, что ее жесткое выражение лица дрогнуло, обнажив страх и неуверенность, которых я никогда не видел в ней прежде. Она глубоко вздохнула и уставилась на меня, прежде чем произнести следующие слова. – У меня лейкемия.
