В окна било утреннее солнце, обещало жаркий день. «Зачем он камин растапливает?»
— Клим, — барин не повернулся. — Помнишь, я просил тебя растопить камин?
— Камин? — Глаза старика забегали. — Зачем?
— Мало ли спросит кто.
— Так вот и не вспомнить.
— В день губернаторского бала.
Клим сглотнул.
— Так помнишь или нет?
— Как же не помнить. Бал недавно был.
— Так топили?
— Нет. Ничего такого не было.
— Может, память у тебя плоха?
— Не жалуюсь.
— Ты уверен, что камин не топили в тот день?
— Кто ж летом топит?
— Хорошо. Ступай.
Клим отошёл к лестнице. Обернулся на открытую дверь.
Барин щёлкнул кремнем. Запалил лоскуток бумаги, его тут же объяло пламя, уронил в камин. Вынул из-за пазухи шёлковую косынку. Подержал, поднёс к лицу. Вдохнул. Протянул шёлковый комок. Пламя тряслось от голода и нетерпения: дай, дай, дай. Подпрыгнуло, чтобы схватить. Лизнуло длинным языком. Запахло палёным и духами.
Барин резко выдернул косынку. Скомкал, сунул опять за пазуху. Непрочное, бумажное пламя быстро прогорело, опало, развалилось серыми чешуйками. А барин всё смотрел на них.
Клим покачал головой. Стал подниматься по лестнице.
Алина отдала повод конюшему.
— Господа спят? — на всякий случай спросила.
— Изволят почивать.
Допоздна, как привыкли.
Алина прошла сквозь пустой тихий дом, к себе. Спугнула служанку, чистившую камин. Переменила платье. После бессонной ночи она не чувствовала усталости — только зверский голод. Наконец дом стал шептаться, топать, скрипеть, проснулся. Дворецкий внизу ударил в гонг, и она спустилась к кофе.
Отец листал присланную из Петербурга книжку — каталог лавки, торгующей предметами искусства. Бросил, не глядя, «бонжур». Мать изумлённо уставилась и зашипела:
— Что с твоим лицом? Что это? Где ты вчера была? Опять?!
Алина налила себе кофе. Старалась говорить лениво-равнодушно:
— Maman, вы побледнели. В вашем возрасте нужно следить за цветом лица.
— Ты соображаешь, чем рискуешь? Пока я здесь хлопочу… А что делаешь ты?
— Вы хлопочете, maman?
— Завязываю знакомства. Терплю глупости провинциальных клуш. Лишь бы узнать всё точно. Проверяю каждого подходящего молодого человека. Вступаю в переговоры с родителями. Чтобы не ошибиться. Чтобы выбрать лучшего. И это в положении, когда выбирать не приходится!
Алина закатила глаза.
— Если вас это забавляет, maman.
— Меня? Я предпочла бы поскучать на каменноостровской даче. А не забавляться здесь. Всё ради тебя! — взвизгнула мать. — А чем платишь ты? Сегодня мы приглашены на обед к Шишкиным, молодой человек — образованный, воспитанный, наследник миллионного состояния…
Алина демонстративно подавила зевок.
— …А посмотри, на кого ты похожа!
Отец добродушно отозвался из-за страницы, не глядя ни на жену, ни на дочь:
— Оставьте малышку в покое, дорогая. Пока она молода и хороша собой, беспокоиться нам не о чем. В девице всех интересует только внешность. Что бы там ни говорили.
Княгиня отставила чашку:
— Оторвитесь вы хоть на секунду от ваших гравюр! Полюбуйтесь на неё!
Отец со скучающей миной демонстративно отклонил книгу. Глянул. Хмыкнул добродушно:
— Реставрация возможна.
И снова углубился в гравюры. Алина улыбнулась. Но чуть не охнула: двигать половиной лица было больно.
— Шишкин дурак, — сказала только. — Неинтересно.
— А тебе и нужен муж-дурак, — зло бросила мать. — Который не поймёт, что ты за гадина на самом деле. С кем ты болталась ночью?
— Нет, maman. Мне нужен умный муж. Который в состоянии понять и полюбить меня такой, какая я есть.
Княгиня уже налилась ядом, чтобы выплюнуть ответ. Но обеим пришлось умолкнуть. Обе уставились перед собой. Вошёл лакей с подносом. Белела записка.
— Графиня Солоухина изволили любезно просить о немедленном ответе. Её посыльный дожидается.
Отец, мать и дочь переглянулись. Князь протянул руку.
— Графиня Солоухина? — Даже в его голосе зазвучало почтение.
Он вскрыл записку. Лакей ждал. Мать и дочь делали вид, что нет.
— Изволь передать посыльному графини, что княжна почтёт за честь, — ответил отец.
— Очень хорошо, ваше сиятельство, — ответил лакей на английский манер, и едва он, поклонившись, удалился, князь состроил жене и дочери иронически-удивлённую гримасу:
— Кто бы мог подумать, Aline. Старая карга просит тебя быть с визитом.
— Её? Меня? — в один голос изумились мать и дочь.
— Бог мой. Говорят, Потёмкин в своё время оставил Солоухиной миллион, не меньше, её муж хотел делать скандал, но миллион кому хочешь заткнёт рот и залепит глаза. — Отец исчерпал свою способность удивляться на полгода вперёд и снова углубился в гравюры.
— Сама Солоухина? — всё не верила мать.
Алина сияла:
— Господин Бурмин наверняка ей всё рассказывает.
Мать подозрительно уставилась на неё:
— С чего бы?
— Вероятно, потому, что он её единственный наследник, maman. Он не мог не рассказать любимой бабушке, тётушке или кто она там ему о впечатлении, которое я произвела на него. Я выжду немного, чтобы возбудить любопытство старой Солоухиной, а потом…
— Ты высокого о себе мнения, я гляжу, — пробормотала княгиня, но несколько обескураженно — она всё ещё осмысляла новое положение фигур на доске. — Что изумительно после твоих художеств…
