— Да, maman. Я же говорила вам: я достойна настоящей любви. Не трудитесь внушить мне обратное.
— Ты… Ты…
Алина подняла руку, как бы показывая, что слова отскакивают от неё, как горох:
— Вы просто завидуете моей молодости, моей красоте и тому, что у меня всё впереди.
Поднялась. Взяла с блюда калач.
— Хорошего вам дня. Papa… maman.
— Впереди у тебя — только грязь и дерьмо! — успела услышать вслед. — Припудри хотя бы физиономию, прежде чем ехать к Солоухиной! Боже, я с ума сойду, пока её пристрою как надо.
Алина подошла к зеркалу. Физиономия и правда хоть куда. Посмотрела в профиль. Анфас. М-да. Хоть пудри, хоть нет.
Сунула руку в складки платья. Вынула комок платка, которым вытерла лицо Бурмина. Ссохшийся, коричневый.
— Что же вы скрываете, господин Бурмин? — спросила платок.
Он пах железом, кровь всегда пахнет железом. Порывом дунули непрошеные воспоминания, Алина передёрнула плечами. А? Господин Бурмин? А какой секрет — у вас? Этот слизняк, господин Норов, вас встревожил. Уголовный дознаватель… Что должен сделать светский человек, чтобы его тревожил уголовный дознаватель? Хм.
Алина сунула платок обратно.
Задумчиво откусила калач. Охнула, скривилась с куском во рту, прижала пальцы к разбитой стороне. Даже жевать было больно.
— Уголовный? Дознаватель? — переспросил Норов, широко открывая глаза, чтобы не осталось никаких сомнений в его недоумении. — О нет. Бог мой… Почему? Уголовный… дознаватель?
С быстротой, которую обычно не ожидали от его крупного, полного тела, Пётр Сергеевич Шишкин вздёрнул ноги и заорал, так что Норов в кресле напротив вздрогнул всем телом.
— Пашка! Мышь!
Серый комочек стремительно пробежал через кабинет. Норов молниеносно сорвался из кресла. Только фалды плеснули. Его трость преградила мыши путь. Мышь отпрянула. Рванула в другую сторону. И тут же каблук Норова с треском припечатал её к полу.
От хруста крошечного черепа Шишкин поморщился: «Ну и тип». Стало неуютно в собственном кресле, в собственном доме. Всё так же не сводя взгляда маленьких острых глаз, Норов отчеканил:
— Нет, я не уголовный. Дознаватель.
— Я предположил, поскольку вы интересуетесь этим… происшествием.
— Убийством, — поправил Норов. — Но дело завёл не суд, а консистория.
— Консистория?
Шишкин, пожалуй, слишком уж тряхнул колокольчиком.
«Только попов не хватало», — теперь он уже костерил себя на чём свет стоит за то, что выкобенивался перед генералом Облаковым. Думал отбрыкаться от армейских. Отбрыкался? Теперь жри. Дур-рак.
— Что-то я не вполне понимаю, какое дело епископу…
— Обер-прокурору Синода, — поправил Норов, не сводя глаз.
— …обер-прокурору — до убитых мужиков. Они к тому же уже и не мои, по строгости говоря, а отданы в рекрутский набор.
«Вот и полоскайтесь с Облаковым. Нечего мне плешь проедать».
Вбежал лакей.
— Пашка, — приказал Шишкин, — очисти барину башмак. И убери… остальное.
Лакей невозмутимо присел перед Норовым на корточки. За пятку стянул испачканный штиблет. Каминным совком подобрал мышь.
— И пришли девку пол замыть, — прикрикнул Шишкин.
Лакей ответил поклоном. Вышел с полными руками.
Норов подождал, пока дверь за ним закроется.
— Без вас в этом деле никак, господин Шишкин. Убийство произошло на вашей земле.
Внезапно перед Шишкиным блеснул выход:
— А вот и не на моей.
— Мои сведения ошибочны? — Норов откинулся на спинку кресла, заложил ногу на ногу. Одна нога блестела чёрной лайковой кожей. Вторая показывала чулок.
Шишкин с трудом отвёл взгляд от ступней собеседника.
— Лес, где их укокошили, не мой, а господина Бурмина.
— Вот как? Я слыхал обратное.
— Ваши сведения неверны. Вам бы потолковать с господином Бурминым да с генералом Облаковым. Они к тому же изволили прибыть на место и всё осмотреть.
Норов кивнул, но взгляд его не смягчился.
— Хорошо, значит, мои сведения о том, кто владеет Борщовским лесом, неверны. Что ж, потолкую и с господином Бурминым. Но прежде — с вашими крестьянами. Живыми, — уточнил он, чтобы предупредить очередное «не мои, не знаю, ни при чём».
Шишкин сделал правдивое лицо:
— А с ними-то что? Наплетут с три короба. Только запутают. От человека благородного, образованного, дворянина толку больше.
Норов позволил себе усмехнуться. Наклонился к Шишкину так глубоко, что тот вжался в спинку кресла, отступать было некуда.
— Дорогой господин Шишкин, — тихо, как бы устало заговорил он. — Как человек, я вполне понимаю ваши усилия меня отвадить. Я правда понимаю! — не дал возразить. — Кто ж из нас, смертных, любит неприятности. Но тут, видите ли, какое дело. Мужички ваши болтают. Кто-то уж навестил родню или приятелей в окрестных сёлах и деревнях, покалякал, потолковал, те потолковали с другими, другие с третьими. Теперь только и разговоров в губернии — о мочалинском оборотне.
— Что-с?! — Шишкин присвистнул. Но против его воли щёки стали наливаться жаром. — Оборотень?
И даже изобразил смех.
Норов всё так же тихо шелестел:
— Что с них взять, скажете вы. Мужичьё, мол, быдло.
— Нешто вы приехали слушать сказки?!
— Я приехал выяснить это дело.
— Но оборотень — не дело. Это сказки! Дребедень!
