Зная о глухоте Александра, маркиз Паулуччи говорил очень громко, так что его не блещущие изяществом французские фразы долетали и до адъютантов, ехавших в третьем ряду. Зато ответа государя они не расслышали.
Волконский был ошарашен такой прямотой. Конечно, по сути, Паулуччи был прав: военный план обернулся химерой; отражать полчища Наполеона, засев всей армией в лагере на Дриссе, просто невозможно. Лагерь размещен на высоком берегу в излучине Двины; если бы Наполеон атаковал его с фронта и одновременно обошел с фланга отмелью реки, то, завладев даже одним из трех мостов, отрезал бы путь к отступлению и захватил бы всю русскую армию живьем. Но говорить так прямодушно, невзирая на лица! Герцог Ольденбургский наверняка передаст эти слова Барклаю-де-Толли, благоволившему Вольцогену и возражавшему против назначения Паулуччи начальником штаба Первой армии. Опять интриги, подковерная борьба…
Хотя… Возможно, государь потому и вызвал Паулуччи с Кавказа сюда, что ценит его прямоту и откровенность. Наградил же он его за инспекцию в Финляндии, когда маркиз своим рапортом вызвал отставку старика Буксгевдена. Император постоянно слышит лесть и ложь, поэтому дорожит людьми, способными говорить ему правду. Какой же Серж был дурак, что соврал ему тогда про преданность польских помещиков! Хотел потрафить его самолюбию, выслужиться, войти в милость…
Устроить лагерь в Дриссе было идеей генерал-майора Фуля; строил его полковник Вольцоген, тоже перешедший в русскую службу из прусской. Маркиз Паулуччи прежде состоял в австрийской службе; когда он начал служить русскому царю, Наполеон конфисковал все его имения. Граф Мишо де Боретур, адъютант государя, раньше служил Неаполитанскому королю, пока Наполеон не посадил на его трон своего зятя Мюрата; граф тоже считает необходимым оставить лагерь и отступить к Полоцку. Чужеземцы! Умные, храбрые, честные, кавалеры русских орденов, но чужеземцы! Волконский достаточно долго находился при главной квартире, чтобы предвидеть, что́ сейчас начнется: подсиживания, происки, подозрения, обвинения в измене… Балашов уже отправил в столицу высочайшее повеление произвести «разбор» всех иностранцев, чтобы оставить на службе только благонадежных, а прочих выслать за границу или в российскую глушь – в Вятку, Пермь, Кострому…
Можно подумать, что русские все безупречны! Серж недавно вернулся из Динабурга, отстоявшего от Дрисского лагеря на сотню верст и считавшегося защитой от нападения неприятеля с тыла. Стены крепости, которую там строили целых два года, были едва выведены в человеческий рост, так что приходилось расспрашивать, где она – издали не увидать. Что уж говорить про предмостное укрепление и госпитали. На требование полных сведений о состоянии разных управлений комендант объявил флигель-адъютанту, что протокол заседания военного совета, созванного по случаю опасности, уже отправлен государю. Волконского спасло лишь то, что он приехал слишком поздно и не присутствовал на этом заседании, иначе бы граф Аракчеев, получивший протокол, и его причислил бы к любителям наполнять свои карманы казенными деньгами. Полковнику Тишину, приказавшему затопить крепостные пушки и сжечь всё ценное, не удалось провести бывшего военного министра, который уже знал, что горевшие склады и магазины зачастую бывали пусты – патриотическим «самопожертвованием» прикрывали воровство и растраты!
Скача на почтовой тройке с пакетом для князя Багратиона, который (по идее) должен быть в Бобруйске, Серж дал себе слово отныне вести себя с императором как честный офицер, а не царедворец.
Люди шли длинной вереницей, взвалив себе на спину узлы; женщины погоняли хворостиной коз, дети держались за материнские юбки. Французы уже у Кривого моста, за десять верст от Динабурга! К полудню комендант крепости генерал-майор Уланов смог разглядеть их и сам: неприятель строился в боевой порядок у слободы Иерусалим и на Калкунских высотах. Гаврила Петрович приказал одному батальону укрыться за деревянными бараками покинутого лагеря, а остальному гарнизону занять оборону у недостроенного тет-де-пона[11], чтобы не пропустить врага на понтонный мост.
