III съезд Советов открылся с запозданием, не 8, а 10 января, но прошел как по-писаному. Объявили, что не «учредилка», а съезд Советов является высшим органом власти — и за это, т. е. за самих себя, делегаты проголосовали охотно. Постановили одобрить политику Совнаркома, приняли пресловутую «Декларацию». А уже под занавес, когда устали, Свердлов вдруг «вспомнил» и вынес на голосование два «маленьких» формальных пункта. Изъять из названия правительства слово «временное». И из всех декретов тоже. И все, что Совнарком успел напринимать «временно», одним махом стало вдруг постоянным…
Но вот еще какая интересная штука получается. Учредительное собрание не получило от иностранцев ни малейшей поддержки. А большевики, проявившие столь своеобразное понимание «демократии», — пожалуйста! На III съезд Советов прибыли и выступали с горячими приветственными речами «представители рабочих» Швеции, Норвегии, США. Уж каких они «рабочих» представляли — другой вопрос. Но Джон Рид и его коллеги Альберт Рис Вильямс, Луиза Брайант освещали события в американской прессе с исключительно просоветских позиций. А шеф Рида полковник Робинс докладывал в Америку своему руководству: «Советское правительство сегодня сильнее, чем когда-либо. Его власть и полномочия значительно укреплены в результате роспуска Учредительного собрания». Советовал: «Нужно поддерживать большевистскую власть как можно дольше» [168].
Полковник Хаус в это время записал в дневнике, что США следует искать сближения с большевиками и «распространить нашу финансовую, промышленную и моральную поддержку по всем направлениям», и «это поставит русскую ситуацию под наш контроль» [6]. Президент Вильсон в речи перед конгрессом 8 января недвусмысленно выразил «дружественные намерения» по отношению к русской революции. А потом обратился и к съезду Советов, направил «Воззвание к русскому народу». В своих заявлениях Вильсон указывал: «Наши надежды на будущее во всем мире пополнились новой уверенностью благодаря чудесным и греющим сердце событиям, которые происходят в последние несколько недель в России. Вот подходящий партнер для Лиги Наций!» Такие действия не могли не остаться без внимания других держав. И германский посол в Швеции Люциус делал вывод: «Америка проводит умную политику, она признает Советское правительство де-факто, ее дипломаты, агенты и бизнесмены остаются в России, она материально поддерживает большевистское правительство. Все это даст свои плоды после войны».
Нет, не только после войны. Американские деляги вовсю паслись в Советской России. И в то же самое время, когда русских интеллигентов клеймили «буржуями» и травили, когда они оставались без средств к существованию, бизнесмены из США собирали обильные «урожаи». За бесценок скупали у голодных людей фамильные драгоценности, полотна и скульптуры известных мастеров, другие произведения искусства, меха, антиквариат, вывозя их за рубеж целыми вагонами. А германский агент в Копенгагене доносил в Берлин об умопомрачительной операции, которую провернул «американский банк в Москве», — «обнародовал известие о том, что он берет на сохранение деньги российских подданных и что американское правительство гарантирует эти деньги даже в том случае, если большевики наложат на них секвестр». За короткий срок «русскими частными лицами было передано на сохранение 7 млн. рублей». Интересно, многие ли вкладчики сумели потом выехать за границу? Многие ли уцелели в месиве гражданской, смогли добраться до нужного банка и вернуть свои «гарантированные» деньги?
За услуги, оказанные большевикам, Германия ожидала оплаты — сепаратным миром. Впрочем, ничего другого советскому правительству не оставалось. Армия была абсолютно развалена, значительная ее часть уже разъехалась по домам. Сразу после переворота Совнарком направил приказ начальнику штаба Ставки Духонину — начать переговоры о перемирии. Союзные миссии при Ставке тут же заявили Духонину официальный протест. Дескать, «нарушение союзнических обязательств может иметь самые серьезные последствия для России». И генерал отказался выполнить требование, ответил в Петроград, что вопрос о мире входит в компетенцию политиков, а не военных. От дипломатических протестов Троцкий легко отмахнулся — указал, что советское правительство желает не сепаратного, а всеобщего мира, уже направив соответствующие предложения державам Антанты. А в Ставку послали эшелон матросов во главе с Крыленко — и Духонина зверски убили. Иностранные представители в Могилеве вступиться за русского генерала и взять его под защиту даже не попытались.
