Однако и руководство Германии хорошо понимало, что в Стокгольме дело увязнет. И ультимативно настояло — переговоры снова в Бресте, и побыстрее. На следующем этапе, в январе, советскую делегацию возглавил Троцкий. Чему, кстати, очень обрадовались австрийцы. Ведь Лев Давидович прежде работал на их спецслужбы, и в Вене считали, что с ним легко будет договориться. Перед отъездом в Брест министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Чернин специально навестил Виктора Адлера, прежнего покровителя Троцкого. Разузнал об особенностях его характера, с какой стороны лучше к нему «подъехать».
Но со времен, когда Лев Давидович получал указания и деньги в венской политической полиции, ох как многое успело измениться! Он сменил хозяев. И стал наркомом, одним из главных вождей революции. В Брест он ехал во всем блеске своего величия. На станциях тешил самолюбие, произнося трескучие речи. Раздавал грозные распоряжения местным руководителям. И для других советских делегатов в Бресте приятное времяпровождение сразу кончилось. Чтобы жизнь медом не казалась, Троцкий всех поставил чуть ли не по стойке «смирно». Свободное общение с немцами и австрийцами решительно пресек. Прежде посланцы Петрограда питались в штабной офицерской столовой — это он тоже запретил. Хлебай суп только среди своих, под надзором начальства, в комнатах, отведенных для делегации. Радек, собираясь на прогулку, обругал немецкого шофера, который с опозданием подал машину. Шофер пожаловался Гофману, тот доложил Троцкому. И нарком отменил прогулки. Сиди в комнатах! Чернин писал: «Никто не пикнул. Они вообще все трепещут перед Троцким и на заседаниях в его присутствии никто не смеет рта открыть» [174].
Хотя толку от заседаний было немного. Немцы закусили удила. И получили новый козырь — в Брест прибыла делегация украинской Центральной Рады. Как и большевики, наглая, самоуверенная. Ведь у украинцев был хлеб! Австрийцев они вообще вогнали в шок, потребовав отдать им Галицию и Буковину. Хотите кушать, так уступайте. Однако немцы быстро нашли с украинцами общий язык. Пообещали Холмщину (которую уже пообещали полякам). И принялись использовать самостийников против большевиков.
Но пока спорили и заседали, положение Центральных держав стало уже совсем катастрофическим. Началась голодная забастовка в Вене, за ней — стачка в Берлине. Надежды на революции казались такими близкими… И Троцкий, в свою очередь, закусил удила. Уступки отвергал. Отделения Украины и легитимности ее делегатов не признавал. Германский министр Кюльман оценивал Льва Давидовича куда более серьезным и опасным оппонентом, чем Каменев или Иоффе. Писал о Троцком: «Не очень большие, острые и насквозь пронизывающие глаза за резкими стеклами очков смотрели на его собеседника сверлящим и критическим взглядом. Выражение его лица явно указывало на то, что он лучше бы завершил малосимпатичные ему переговоры парой гранат, швырнув их через зеленый стол…»
Ну нет, тут Кюльман явно загипнотизировал сам себя образом «железного вождя». Троцкий и впрямь стремился выглядеть таким. Но он мог быть и другим. Чернин, например, поинтересовался, не нужно ли вернуть Льву Давидовичу архив, оставленный им в Вене в 1914 г.? Намек более чем прозрачный, если вспомнить, что Троцкий спешно выезжал из Австрии по подсказке начальника полиции Гейера. И нарком ответил, что был бы очень признателен за такую любезность. Через Троцкого удалось добиться освобождения Отто Бауэра — видного венского социалиста, которого он хорошо знал по кафе «Централь», а теперь находившегося в русском плену. А когда переговоры очередной раз решено было прервать, Лев Давидович обратился к немцам с личной просьбой. Дескать, сынишка коллекционирует почтовые марки, и «ему было бы приятно получить комплект оккупационных марок» — т. е. марок российских, бельгийских, французских, на которых военные власти делали надпечатки «Ob», «Ost» и др. Между прочим, такое поведение даже для немцев показалось не слишком этичным — министр иностранных дел просит у чужеземцев, захвативших территории его государства, подарить оккупационные сувениры! Но, разумеется, исполнили, преподнесли целую пачку. Лев Давидович был очень тронут, сердечно благодарил, привез подарок в Петроград, и его сын в Коммерческом училище хвастался редкостью, полученной из-за линии фронта [170].
