По логике, подписание Брестского мира должно было поставить точку на этих связях. Теперь-то даже призрачной надежды не оставалось, что Советская Россия удержится в лагере союзников! Не тут-то было. Правительства Франции и Англии на словах резко осудили Брест. Но, например, главный цензор Канады полковник Чамберс получил в это же время секретное указание — исключить в прессе ругательные публикации в адрес Ленина и Троцкого. А Вильсон даже и формально осуждать не стал. IV съезду Советов, который ратифицировал Брестский договор, президент США направил послание, где заявлялось: «Все чувства народов США находятся на стороне русского народа в момент его попытки освободиться навсегда от самодержавного режима». Обещалось, что США будут помогать «народу России навечно освободиться от автократии». Вильсон охлаждал и политиков других западных стран. Указывал, что выступление Антанты против большевиков «может дать оружие в руки врагов русской революции, к которой правительство США проявляет величайшую симпатию».
Парадоксально? Ничуть. Главную опасность для западных держав представлял именно «самодержавный режим», «автократия», «враги революции», под властью которых Россия могла восстановиться и снова усилиться. А большевики интересов «империалистов» в общем-то ничуть не ущемили. Аннулировали старые долги? Но многие иностранные банкиры наподобие Шиффа и Ротшильдов денег царской России не давали. А те, кто давал, кредитовали не из собственного кармана. Они распространяли облигации займов. И пострадали-то в основном держатели этих облигаций — рантье, мелкие и средние буржуа (кстати, заодно это было «уроком» им: зачем своими деньгами помогали русским?) Крупные же банкиры серьезных убытков не понесли. Брестский мир? Но и он стал бедой только для солдат и офицеров Антанты, которым теперь предстояло выдерживать без русских натиск Германии. Для простых граждан, которым предстояло терпеть военные лишения и терять своих близких. Но он полностью соответствовал планам верхушки западных политиков. Отныне Россию можно было вычеркнуть из претендентов на плоды побед и с «чистой совестью» разыгрывать ее карту.
Наконец, Брест дал прекрасный повод для интервенции! В советской литературе традиционно утверждалось, будто интервенция Антанты была предпринята для свержения большевиков и помощи контрреволюционным силам [126]. А. И. Солженицын (навравший в своих произведениях очень даже много) нарисовал несколько иную картину. Дескать, после Бреста председатель Мурманского Совдепа «паровозный машинист Юрьев» обматерил по прямому проводу Ленина и Троцкого, прервал отношения с правительством и обратился за помощью к союзникам [148]. Каюсь перед читателями, я и сам в более ранних работах клюнул на эту версию [176, 177]. Но с действительностью она не имеет ничего общего.
Вильсон и его советник Хаус настаивали, что интервенция должна осуществляться обязательно «
В ходе войны в три главных порта России, которые оставались открытыми для судов союзников — Мурманск, Архангельск и Владивосток, было завезено свыше миллиона тонн военных грузов. Большая часть, конечно, проследовала в глубь страны, на фронт, но кое-что оставалось в портовых складах. То есть был и предлог — взять грузы под охрану, чтобы они не уплыли в руки немцев. В Мурманске для прикрытия порта и складов еще при Временном правительстве появился отряд кораблей адмирала Кемпа. К Владивостоку в январе подвели эскадру японцы — что озаботило другие державы Антанты, и к японским кораблям Америка и Англия добавили свои. Кемп в Мурманске установил хорошие связи как с Юрьевым, так и с лицами, которые были от советской власти совсем не в восторге — начальником морских сил старшим лейтенантом Веселаго, начальником военно-сухопутного отдела генералом Звегинцевым.
