Если интервенты, развернув было удары с Севера и Востока, быстро утратили наступательный порыв, то и Троцкий, «отразив противника» под Свияжском, развивать успех не стал. Несмотря на то, что у него была мощная группировка, преобладающее превосходство в живой силе и технике, он вместо быстрого и решительного контрудара застрял под Казанью на целый месяц. Впрочем, на фронте он попал в новые для себя условия. Получил новые, доселе неведомые ощущения, которые захлестнули его, кружили голову. Только здесь, а не в Москве, он познал настоящий размах, настоящую, безграничную власть над окружающими. А над ним самим тут не стоял никто. В ходе революции он еще не смог стать «первым в Риме», но, подобно Гаю Юлию Цезарю, мог считать себя «первым в деревне», расположив штаб на станции Тюрлем. Хотя, конечно, не только «в деревне». Ему принадлежал весь фронт, мановением руки, одним словом, да что там словом — взглядом, он мог передвигать полки и дивизии. Здесь он впервые в полной мере смог ощущать себя «бонапартом революции». И это не шло в сравнение ни с чем, испытанным ранее, — ролями журналиста, «пламенного трибуна», партийного лидера, дипломата.
Именно на фронте (конечно, когда не грозила личная опасность) он, как говорится, «нашел себя». Тут он был величественным, недосягаемым, непререкаемым. Мог единолично казнить и миловать. И любил делать то и другое. Награждал отличившихся трофейным барахлом, награбленными часами, сапогами, деньгами. Похоже, искренне считая, что бойцы, которых он облагодетельствовал, будут боготворить его. Даже не за часы или сапоги, а за то, что сам Троцкий снизошел до них, отличил. Любил и казнить. Но не наслаждаясь видом убийства и крови. Нет, его наслаждение было «выше». Каждым смертным приговором он утверждал самого себя в сознании сверхчеловека, которому доступно абсолютно все, в том числе право перечеркнуть любое количество жизней.
Лев Давидович и раньше-то питал слабость к помпезности, рекламе, шумной славе. А уж на фронте дал полную волю этой страсти. Телеграфировал в Москву, что хочет «сделать гражданскую войну популярной». Требовал прислать к нему придворного поэта Демьяна Бедного, корреспондентов, киносъемочные группы. Хотя популярность предназначалась не столько для гражданской войны и Красной армии, сколько лично для Льва Давидовича. И Демьян Бедный, журналисты, фотографы, киношники, едущие в Свияжск, должны были в первую очередь обслуживать самого Троцкого. Позировать он очень любил. Как раз поэтому в кинохронике гражданской войны он мелькает гораздо чаще других исторических персонажей.
С фронта, где было так хорошо и привольно, он уезжать не спешил. Но и атаковать не спешил. Постепенно обкладывал Казань. Имея и без того внушительные силы, стягивал все новые соединения. Запрашивал дополнительно аэропланы, орудия. Фактически «ограбил» все остальные фронты в свою пользу. Чтобы уж наверняка, гарантированно увенчать себя лаврами победителя. Кстати, вот еще небезынтересный момент. Чехи в Казани получали приказы от оккупационного командования Антанты. Но и Лев Давидович не прерывал своих связей с миссиями Антанты. Даже на фронте при нем находился британский капитан-разведчик Джордж Хилл, был главным советником Троцкого по авиации.
Ну а пока Лев Давидович «воевал» против чехов и каппелевцев, Ленин пытался решить проблему гражданской войны другим путем. Через дальнейшее сближение с Германией. Хотел добиться непосредственной военной помощи немцев против интервентов Антанты и белогвардейцев. Таким образом возник бы союз. А если со временем получится инициировать в Германии революцию, этот союз упрочится, перейдет на качественно новый уровень… 5 августа, после высадки англичан и американцев в Архангельске, Чичерин по приказу Ленина обратился к новому германскому послу Гельфериху, предлагая «хотя бы» занять немецкими частями Петроград, чтобы красные войска оттуда можно было перебросить для защиты Вологды [88]. Германия к такой постановке вопроса оказалась не готова. И выделять войска для оккупации Петрограда ей в данный момент было совершенно ни к чему.
Но в Берлине начались секретные переговоры. С германской стороны их вел Штреземан, с советской — полпред в Германии Иоффе, Красин, подключился и Литвинов. Шли они не без проблем. Из-за ухудшившегося положения большевиков, их игр с Антантой, немцы относились к ним куда более скептически, чем раньше. Да ведь и вопрос с убийством Мирбаха требовалось урегулировать. Советская делегация делала упор на необходимости совместных военных операций — на Севере против англичан и на Юге против Добровольческой армии Деникина-Алексеева. Но Ленин при этом всячески стремился избежать заключения формального союза. Он писал Воровскому: «Помощи» никто не просил у немцев, а договаривались о том,
