А вот посол Френсис в изменившихся условиях оказался не у дел. Он был вполне на месте в 1916 г., устанавливая дружбу с либеральной оппозицией, вполне на месте в 1917 г., парализовав иностранную поддержку Корнилову. Весной 1918 г. вместе с англичанами и французами Робинсом активно участвовал в процессах формирования и вооружения Красной Армии, но слал в Вашингтон предложения, что новую армию, которую возглавят иностранные инструкторы и русские военспецы, можно будет обратить не только против немцев, но и против большевиков. Ну а в ноябре 1918 г., находясь в Анхангельске, Френсис счел, что с советской властью и впрямь пора кончать. Направил своему правительству обстоятельный доклад, где все было рассчитано и доказывалось, что сделать это легко. Достаточно перебросить в Россию 150–170 тыс. солдат, двинуть их на Москву и Петроград, а потом передать власть Учредительному собранию. После этого доклада Френсис был… отозван [168]. Очевидно, перестал соответствовать тонкостям высшей политики.
Ее уточняли и прорабатывали не только в США. В октябре 1918 г. британский кабинет поручил министерству иностранных дел подготовить доклад о настоящей и будущей политике в отношении России. И ни о какой «единой и неделимой», за которую боролись белогвардейцы, речь не шла. Бальфур «не пожелал видеть границы России прежними» и объявлял, что «любое правительство, утвердившееся с английской помощью, должно быть поддержано». Ставилась задача «поставить на ноги национальные правительства в каждом из балтийских государств и, если нам удастся, в Польше», отчленить Кавказ, поддержать закавказские государства, подталкивая их к самоутверждению. Признавалось желательным расширить британскую зону влияния «на территорию между Доном и Волгой». А также, удерживая под своим контролем Архангельск, оказать покровительство финнам и карелам — и возникнет еще одна обширная зона британского влияния.
Между союзниками по Антанте возникали и некоторые разногласия. Французы предлагали попросту поделить нашу страну. Англичане же считали, что этого не потребуется, что большевики сами «отделят свою Россию» и своей политикой вызовут отчуждение «другой России» — Прибалтики, Украины, Польши, Сибири. Словом, чья позиция была более «дружественной», трудно сказать. Французский премьер Клемансо, например, призывал «напустить на Россию всю Восточную Европу — финнов, эстонцев, поляков, румын, греков» (и опять отметим акцент в терминологии — напустить не на большевиков, а «на Россию»). В планах расчленения нашей страны Франция вспомнила о своих давних симпатиях к Польше и Румынии, решила делать ставку на них. Требовала значительно расширить их территорию, поддержала польские претензии на украинские, белорусские и русские земли. Поддержала румынские претензии на Молдавию и Приднестровье и настаивала, что новая западная граница России должна пройти по Днепру. Или, в «худшем случае», — по Бугу и Днестру [168].
И белые военачальники, воины их армий, да и простые граждане России были неприятно поражены теми событиями, которые стали вдруг твориться по окончании мировой войны. 16 ноября британская эскадра вошла в Черное море. В Новороссийске ее встречали с бурным восторгом, хлебом-солью. Прибыла долгожданная помощь союзников! Высадившийся отряд англичан приветствовали, захлебываясь слезами радости. Но этот отряд тут же был отправлен… в Баку. Потому что в договоре о перемирии с Германией статья 15 предусматривала оккупацию Баку англичанами (хотя спрашивается — какое отношение имела Германия к российским нефтепромыслам?) Французские дивизии вместе с греками и румынами прибыли в Одессу. Предоставили русскому десанту Гришина-Алмазова с боем разогнать петлюровцев, а потом, уже беспрепятственно, сами высадились на берег. Но французское командование в Одессе принялось налаживать связи вовсе не с Деникиным, а с… Директорией Петлюры. При этом в глубь страны союзники двигаться вообще не собирались, имея лишь ограниченную задачу — прикрыть Румынию и обеспечить, чтобы она удержала за собой Молдавию.
На Восточном фронте командование Антанты под предлогом окончания войны вывело вдруг из боевых действий Чехословацкий корпус (выросший до 60 тыс.). На фронте возникли «дыры», чем не замедлили воспользоваться красные. Пали Оренбург, Уфа. Колчак лихорадочно пытался предотвратить катастрофу, вел переговоры, умолял союзников о помощи. И некоторые чехословацкие части соглашались воевать дальше. Дескать, так и быть, мы можем вернуться домой, наступая вместе с колчаковцами на запад. Но они получили строгий запрет от своего политического руководства во главе с Т. Масариком [139]. А представители Антанты предложили Колчаку другой вариант. Пообещали уговорить чехов остаться в России с тем, чтобы они (за хорошую плату) несли тыловую службу. Тогда русские части можно будет снять с охраны тыловых районов, железной дороги и направить на фронт.
