Но когда даже такая, в общем-то готовая к соглашательству и управляемая делегация попросила допустить ее на Версальскую мирную конференцию, ей было отказано. И в довольно грубых тонах. Клемансо потребовал не вводить Россию в «новый европейский концерт», поскольку «предательством в Брест-Литовске Россия лишила себя прав союзничества» (подтасовка, как видим, была не случайной — Россия, а не большевики). А Ллойд Джордж указывал: «Возможно, что большевики не представляют Россию. Но определенно, что и князь Львов и Савинков не представляют ее». Обвинял белые правительства в том, что они «не удовлетворяют подлинным критериям демократии». Ну а когда речь заходила о зверствах большевиков, о том, что они вытворяют с народом, британский премьер разводил руками: «Русские крестьяне, возможно, чувствуют в отношении Троцкого то же, что французские крестьяне чувствовали в отношении Робеспьера, но они должны сами решить проблему собственной власти».
Попытки протестов Всероссийской делегации и белых правительств против западных планов расчленения России оставлялись без внимания. А 19 января Ллойд Джордж выступил вдруг с неожиданным предложением, которое обращалось к Колчаку, Деникину, Чайковскому и к «правительствам экс-русских государств» (т. е. сепаратистам). «Воздержаться от дальнейшей агрессии, враждебности и репрессий» и сесть с большевиками за стол переговоров. Верховный совет Антанты обсудил, конкретизировал эту идею, и 22 января последовало обращение Вильсона «Ко всем организованным группам, осуществляющим или пытающимся осуществлять политическую власть или военный контроль в Сибири и Европейской России». Тут уже и слово «правительства» избегалось. «Организованные группы». И всем таким «группам» — белогвардейцам, большевикам, националистам — предлагалось провести конференцию на Принцевых островах, а представители Антанты будут посредниками и помогут договориться о прекращении гражданской войны.
Даже многим политикам Антанты такое предложение показалось чрезмерным. Французский министр иностранных дел Пишон назвал его «косвенной помощью большевикам». А Черчилль, один из самых ярых врагов советской власти, настаивал, что идея конференции допустима лишь в одном случае. Если дополнить ее ультиматумом — дать большевикам 10 дней для прекращения военных действий и террора. И объявить, что только после выполнения этого требования с ними начнутся переговоры. А не выполнят — обличат сами себя и поставят вне цивилизации. Однако инициативу Черчилля заблокировал Хаус под весьма странным и расплывчатым предлогом. Указал, что «не следует принимать скороспелых решений».
Ну а в результате большевики охотно ухватились за предложение. Уже 24 января Ленин выразил согласие вступить в переговоры, а делегацию на Принцевых островах поручил возглавить Троцкому. Но Лев Давидович помнил уроки Бреста, когда немцы лихо разыгрывали карты Украины и других «самоопределившихся» частей России. Поэтому счел, что с конференцией надо немножко потянуть, успеть побольше захватить до ее начала. 4 февраля красные войска взяли Киев. И в тот же день Верховному совету Антанты была направлена нота Чичерина о готовности «вступить в немедленные переговоры на Принцевых островах или в любом другом месте со всеми союзными державами… или с любыми русскими политическими группами, как того пожелают союзные державы»[168].
Белые же правительства идеей подобной конференции были просто шокированы. Им предлагалось заседать вместе с узурпаторами и палачами мирного населения! И вместе с сепаратистами, таким образом фактически признавая их, перечеркивая тезис «единой и неделимой» России. Колчак и Деникин отказались. И тут уж западная печать стала поливать их обвинениями и настраивать против них «общественное мнение». Ведь теперь советская сторона выглядела гуманной и миролюбивой, а белогвардейцы — виновниками продолжения гражданской войны, отвергшими политическое урегулирование.
Красному террору подвергались все без исключения слои российского населения. И все же его направленность носила не случайный характер. Рабочих и крестьян давили в той мере, чтобы парализовать саму мысль о возможности противодействия, изменить народные массы, перевести в другую систему нравственных координат и превратить в бессловесных рабов. Интеллигенция уже давно набралась «прогрессивного» западничества и в значительной доле сочувствовала социалистическим идеям. Но она, тем не менее, оставалась носительницей культурных традиций народа — поэтому шла под расстрелы, чтобы «расчистить место» для переделок массового сознания. Уничтожалось духовенство, чтобы убить и вывернуть наизнанку саму православную душу русского народа.
